Макар тем временем без лишних слов достает с верхней полки навесного шкафчика глубокую эмалированную миску и с глухим стуком ставит её под выходное отверстие мясорубки.

После берет пару луковиц и начинает ловко, почти медитативно, сдирать с них шелуху. Движения у него точные.

У двери кухни, прижавшись друг к другу, застыли Буся и Казанова. Они сидят у моих ног и по очереди, с громким чавканьем, облизываются, не сводя глаз со стола.

И вот, ловлю себя на мысли: мне уютно. До жути, до боли в груди уютно. И я понимаю, что соскучился по этому чувству, когда семья — не абстрактное понятие, а вот эти вот люди вокруг — работает вместе, слаженно, как один живой организм. Ворчливый, местами ворчливый, но цельный.

В этом и есть смысл. Быть вместе. Готовить ужин вместе. В этом есть какая-то древняя, простая магия, которую так многие семьи теряют за грузом обид, рутины и скуки.

Они забывают, что вот такие воскресные утра на кухне могут быть теплее и дороже любого курорта.

Пусть Таня с детьми сейчас и не замечают этой магии, погруженные в свои задачи, но я чувствую её. Я чувствую их любовь, которая волнами расходится по этой маленькой, пропахшей луком и мясом кухне, и согревает меня до самых костей.

И я не могу сдержать глупой улыбки, которая расползается по моему лицу.

— Хорошее мясо, — наконец, констатирует Татьяна и подхватывает со стола огромный, отточенный до бритвенной остроты нож.

— Я старался, — выдыхаю я и тут же застываю.

Потому что Таня смотрит на меня. Смотрит прямо, пристально, с этим ножом в руке. И в этот момент она и впрямь выглядит как смертоносная богиня, капризную волю которой лучше не испытывать.

— Твой мясник постарался, — хмыкает она и подхватывает свиную вырезку. Ловким, уверенным движением она начинает резать её на аккуратные кубики, которые с глухим стуком падают в миску, которую ей молча подставил Макар.

— А я постарался, Танюшка, — не сдаюсь я, чувствуя, как нарастает азарт. — Чтобы этого мясника посреди ночи найти.

— Ну надо же, какой ты старательный, — фыркает Татьяна, но я чую кожей — в её голосе нет прежней едкой насмешки.

Там сквозит смущение. Женское, легкое, пьянящее смущение.

Что-то надоело мне без дела стоять, как мебель. Я делаю решительный шаг к столу. Я хочу стать частью этой семьи. Вот прямо сейчас.

— Может, и мне дельце найдется?

— Найдётся, — Юля подхватывает очищенную луковицу, с громким стуком кладет её на деревянную разделочную доску и, замахнувшись небольшим, но острым ножом, мило улыбается. — Помойте посуду.

Затем она хитрым взглядом показывает на раковину, а там меня ждет гора посуды. Тарелки, горы ложек и вилок, сковородки, стаканы и грязные кружки — всё это сложено в угрожающую, шаткую пирамиду.

В первый момент во мне вспыхивает возмущение. Я? Посуду мыть? Я хочу возмутиться, заявить, что я не посудомойка, что я никода в жизни не мыл посуду…

Но ведь я сам вызвался. Сам попросил работы. А настоящие мужчины, черт возьми, не ноют, как капризные девочки, и не боятся грязной работы.

А ещё на меня смотрит Татьяна. Смотрит с тем самым вызовом в глазах, с немым вопросом: «А что, босс, не потянешь? Слишком мелко для тебя?»

И я, глядя прямо в её удивлённые, чуть расширенные глаза, с вызовом отвечаю ей безмолвным взглядом. Медленно, с преувеличенной театральностью, я закатываю рукава рубашки и расплываюсь в самой наглой улыбке.

— Ну, что ж, — говорю я громко, на всю кухню. — Теперь я всем покажу, как Герман Иванович умеет мыть посуду.

Я уверен, что из меня получится идеальный посудомойщик.

‍И когда Татьяна вскидывает бровь, моё мимолетное возмущение окончательно сменяется чистым, безудержным азартом. Да, чёрт побери. Я покажу этой строптивой богине котлет, какой я крутой посудомойщик. Я буду лучшим посудомойщиком в её жизни.

Все же самое сексуальное зрелище — это мужчина у раковины. Я тайком поглядываю на сосредоточенного Германа, который старательно, с каким-то почти хирургическим вниманием, трет тарелку за тарелкой губкой.

И да, я бессовестно любуюсь: такой сильный, большой, властный мужик — и моет посуду. Его широкие плечи напряжены, могучие руки, способные одним движением свернуть кому-нибудь шею, теперь счищают остатки соуса с блюдца.

И тут у меня приходит в голову мысль.

Я приручила дикого зверя.

Я приручила дикого мужика, и я его настолько приручила, что теперь он молча, без единого ворчания, намывает гору грязных тарелок и не жужжит.

Ни слова против.

От этого осознания по спине бегут мурашки, смешанные с гордостью и легким головокружением.

Я встряхиваю головой, возвращаясь к реальности. Моя часть работы еще не закончена.

Аккуратно, почти с нежностью, раскладываю мясо, которое не пойдет в фарш, по порционным пакетам и прячу в морозилку.

Работа на кухне кипит, как маленький, хорошо отлаженный завод.

Саша, нахмурив лоб, усердно крутит ручку мясорубки, и из нее с сочным хлюпающим звуком вылезает алый фарш.

Юлечка, стоя у разделочной доски, с завидной ловкостью рубит лук.

А Макар, мой перфекционист, тем временем аккуратно, будто ювелир, отделяет желтки от белков. Белки я потом, превращу в воздушное безе.

Замечаю, как Герман, поставив очередную чистую тарелку на сушилку, удивленно смотрит на то, как Юля виртуозно шинкует луковицу. Меленько-меленько, и во мне просыпается материнская гордость.

— Юля в готовке котлет у нас всегда отвечает за лук, — заявляю я, — только у неё получается нарезать его так мелко, как нужно.

— Да, чувствуется опыт, — хмыкает Герман и с легким звоном ставит очередную тарелку в сушилку.

Я тем временем лезу в холодильник. Прохладный воздух бьет мне в лицо. Достаю бутылку молока, а затем заглядываю в деревянную хлебницу. Достаю оттуда припасённый, чуть зачерствевший кусочек белого батона.

Конечно, кто-то высокомерно и презрительно фыркнет, что настоящие котлеты готовятся только из фарша, но этот рецепт мне достался от моей мамы.

Я считаю, что самые вкусные котлеты получаются именно с размоченным в жирном молоке кусочком батона, который должен немного “отдохнуть от суеты”.

Герман удивленно наблюдает за тем, как я заливаю в маленькую мисочку батон молоком и отставляю ее в сторону. Я поднимаю на него взгляд и говорю:

— А это — секретный ингредиент.

— О-о, — отвечает Герман, и в уголках его глаз собираются смешливые морщинки. — А я думал, секретный ингредиент — это твоя любовь.

— Любовь, Герман, — поясняю я снисходительно, будто объясняю ребенку, — это не секретный ингредиент и не ингредиент вовсе. Любовь — это основа всего.

— Вы достали друг с другом заигрывать, — сердито бурчит Саша, приминая накрученный фарш в большой миске своими ладонями. — Сколько можно? Мы сейчас вас выгоним.

— Вот, вот, — соглашается Юлька, — совесть поимейте. Здесь дети.

Она подхватывает последнюю луковицу, резко и ловко разрезает её пополам. Нож с глухим стуком втыкается в доску.

Герман усмехается:

— Жаль, Аркадий не видит, как ты управляешься с ножом.

Юля резко краснеет до кончиков ушей.Прикусывает губу и медленно, с шипением, выдыхает.

— Вы правда мешаете рабочему процессу, — Макар придвигает ко мне миску с четырьмя отделёнными желтками.

Четыре желтка на два килограмма фарша — выверенное годами соотношение.

— А ты вообще сачкуешь, — заявляет Герман, вытирая руки о полотенце. — Только яйца разбил — и всё.

— Макар у нас обычно всегда и лепил котлеты, — строго заявляет Саша. — У него это получается лучше всего. — Это была его обязанность.

Я достаю из нижнего ящика самую большую эмалированную миску, в которой обычно замешиваю тесто. Ставлю ее на стол с громким, победным стуком.

— Что ж, начнём!

Забираю у Саши миску с фаршем, перекладываю его в свой “тазик”. Закидываю туда желтки. Засыпаю две нашинкованные луковицы Юли — они пахнут резко и аппетитно.