У окна замер Макар.

Он скрестил руки на груди и не сводит темного, прищуренного взгляда с Германа и Аркадия. Кажется, он даже не моргает, чтобы не упустить ни одной детали их «коварного» плана.

Справа ко мне жмется моя Юлечка. Взволнованно теребит халата а ее глаза бегают от Германа к Аркадию и обратно.

Слева насупился Сашка.

— Я уже забыл, когда ел жареную картошку, — развалившись в кресле, заявляет Герман с набитым ртом.

Он кусает кусочек черного хлеба, явно наслаждаясь его простым вкусом, и кладет его обратно на край тарелки.

Его пальцы подхватывают вилку. Он накалывает на зубчики румяную, пропитанную маслом картошечку и дольку гриба. Движение у него выходит ловким и элегантным элегантное. Бесит.

— Ты сюда пожрать пришёл? — срывается у меня.

Голос звучит тоньше, чем хотелось бы, и в нем пробиваются все мои обида и ревность.

Я же чую, что он приперся от своей Маргошечки.

— Ма-ам! — охает Юля, округляя и без того большие глаза. — Ты как с будущим мужем разговариваешь?

Она хмурит свои аккуратные бровки.

— Ну, я, конечно, поддерживаю, чтобы женщина была сильной, независимой в отношениях и не была терпилой и овцой. Но и злобной ведьмой быть тоже не надо.

Герман не доносит картошку до рта. Замирает.

Наши взгляды пересекаются

Я прищуриваюсь, вкладывая в свой взгляд весь накопленный за день заряд сарказма и агрессии.

Он выдерживает паузу — долю секунды недоумения, а потом его карие глаза бессовестно прищуриваются в ответ.

И затем герман отправляет картошку в рот и начинает медленно, с наслаждением жевать. Его наглые, ухоженные губы блестят от масла. Он облизывается.

А я вот-вот взорвусь.

И он вообще собирается объяснять всем присутствующим, что между нами происходит?

Скажет он или нет, что теперь он вернулся к Марго?

Заявит ли он, что он не будет моим мужем и что наши дети глубоко ошибаются в своих фантазиях?

Или опять мне придется брать на себя роль правдорубца и разбивать все наивные надежды?

Буся тем временем во сне поскуливает, а ей в ответ ее жених что-то бухтит на своем собачьем. Тоже сквозь сон.

— Может быть, мне мой будущий муж, — я прищуриваюсь на Германа еще сильнее, а он в это время как раз откусывает очередной кусок хлебушка, — объяснит, зачем он притащил этого бездомного пса ко мне домой?

— Теперь это мой пёс, — категорично заявляет Герман, прожевав. Улыбается, от чего у него вокруг глаз лучами расходятся морщинки. — И кличка у него теперь тоже имеется.

— Какая? — не выдерживает Юля.

— Казанова, — с легким поклоном отвечает Герман.

Я замечаю, как Аркадий и мой Макар напряженно переглядываются.

Они оценивают друг друга, настороженно сканируют, а после, синхронно, как по команде, снова смотрят на меня. Ждут развития событий.

Я начинаю терять последние капли терпения, а Герман, будто не замечая ничего, деловито доедает последнюю картошечку, аккуратно кладет последний кусочек хлеба в рот и с элегантностью аристократа отставляет тарелку с вилкой на журнальный столик.

Очаровательно и по-доброму улыбается:

— Юля, спасибо большое. Это было невероятно вкусно, — и в его голосе нет ни капли насмешки.

Он говорит искренне. Это сбивает с толку.

— Все равно у мамы вкуснее получается, — тихо, смущенно отзывается Юля и заливается румянцем.

Она приобнимает меня за талию и заговорщически шепчет но так, что слышно, наверное, даже псу Казанове:

— А какие она у нас котлетки готовит! — Она прикрывает глаза, изображая блаженство. — Закачаешься. Но котлетки у нас обычно по выходным.

— Ну, котлетки у нас обычно по выходным, — сердито отзывается Сашка.

— Почему по выходным? — с неподдельным, детским любопытством спрашивает Герман.

Я медленно выдыхаю через нос, чувствуя, как нагревается воздух вокруг. Я знаю, Герман почуял мое раздражение и злость.

И сейчас он, похоже, специально выводит меня на крики и агрессию. Но я не поддамся.

— Потому что по выходным мы закупаем мясо, — с готовностью поясняет Юля. — И самые вкусные котлетки получаются именно из свежего мяса.

— Сначала мы покупаем мясо, — нехотя, но все же присоединяется к объяснению Сашка, видя, что сестра захватила инициативу. — Потом я его кручу на фарш. За фарш отвечаю я.

— А только потом, — с триумфом заканчивает Юля, широко улыбаясь Герману, — мы лепим котлеты. И завтра как раз суббота!

— День котлет, — мрачно подытоживает Макар, не отрывая взгляда от окна и темного вечернего неба.

Он произносит это как приговор. Наверное, он сейчас прячет свою детскую печаль, что в его жизни стало меньше маминых котлет. Вырос, вылетеле из гнезда и выходных у него почти не существует. Пашет на двух работах, копит на ипотеку.

Герман откидывается на спинку кресла, закидывает ногу на ногу. Дорогая ткань его брюк натягивается на коленях. Он самодовольно хмыкает.

— Слушайте, — говорит он, и его бархатный баритон заполняет всю комнату. Он переводит на меня пристальный, изучающий взгляд, в котором снова пляшут чертики. — Мне прежде никто так не презентовал котлеты. Я невероятно заинтригован этим… Днем Котлет.

— Герман, — цежу я сквозь зубы, — хватит. Это уже несмешно. Если не ты, то я скажу правду.

— Ты права, Танюша, — высокопарно заявляет Герман, и его бархатный баритон заставляет меня вздрогнуть. — Пора разорвать эту паутину лжи, что нас опутала всех.

Щеки горят огнем, и я чувствую, как жар расползается дальше — по шее, ушам, даже лоб наливается жаром: я злюсь.

Я в бешенстве.

Я поднимаю на Германа взгляд. Он развалился в моем стареньком кресле, как какой-нибудь восточный паша.

Его нога в дорогом ботинке качается в такт невидимой музыке. Да, это бессовестный козел даже не разулся.

В его глазах — те самые чертовы огоньки озорства и азарта. Ему нравится то, что я вот-вот взорвусь, как перегретый чайник.

Ему нравится моя ревность.

Он ею наслаждается.

— О какой лжи идет речь, папа? — деловито, как на бизнес-совещании, спрашивает Аркадий.

Он отставляет стакан с недопитым вишневым компотом.

Герман, не меняя позы, высокомерно хмыкает, подхватывает этот же стакан и делает несколько глотков.

И пожрал, и запил. Своего явно не упустит. Теперь у меня нет вопросов, почему он богатый.

— Замечательно, — с наслаждением констатирует он и ослепительно улыбается. — Очень вкусно, Юлечка.

Я в мыслях уже представляю, как убиваю его, расчленяю и аккуратно упаковываю по черным мусорным пакетам.

Боже мой, какой бесячий, невероятно придурковатый мужик!

Я медленно выдыхаю. Сжимая кулаки на коленях крепче.

— Продолжайте, Герман Иванович, — тихо-тихо говорю я, и мой голос звучит сипло от сдерживаемой ярости. — Или вы опять струсили?

Герман смеется — низко, по-медвежьи, а затем резко замолкает.

Ух, как страшно, но я сейчас и медведя готова расчленить и закопать под окнами.

Он делает последний глоток, смакуя, отставляет стакан, оглаживает свою аккуратную бороду и вздыхает, окидывая мою семью снисходительным взглядом патриарха.

— Мы с вашей мамой не встречаемся.

Воцаряется гнетущая тишина. На несколько секунд слышно только тяжелое сопение Буси на ковре. Затем мой сын Макар тихо и обескураженно спрашивает:

— Что?

Моя дочка Юля рядом со мной вся замирает, а младший, Сашка, суетливо и нервно натягивает капюшон своей серой толстовки на голову, прячась в нем, как черепаха в панцире.

Я чувствую их. Чувствую, как каждого из моих детей поглощает волна разочарования. Мне хочется каждого прижать к себе, утешить, прикрыть собой от этого циничного мира. Но пока еще рано. Ведь Герман не сказал всей правды.

— Я нанял вашу маму, — четко и уверенно, без тени смущения, проговаривает Герман, — чтобы она вчера сыграла для моей бывшей жены мою новую любовь.

Он делает театральную паузу, наслаждаясь эффектом, а затем добавляет, как бы между прочим: