Я настороженно кошусь на него и шепчу, будто водитель может подслушать:

— Прямо сейчас?

— Да, — кивает он. Его лицо серьезно. — И этот взгляд, который ты демонстрируешь мне сейчас, мне категорически не нравится. Ты смотришь на меня не как на любимого мужчину, от которого у тебя в трусиках прям вот полный потоп, а как на злого Деда Мороза, который сейчас спрячет тебя в мешок и утащит в темный-темный лес.

Я кусаю губу, чтобы не расхохотаться истерично и не заплакать одновременно.

— А может быть, для начала… вы посмотрите на меня с любовью? — тихо предлагаю я. Мастерски перевожу стрелки. — Чтобы я поняла, как это… работает.

Герман широко улыбается, прищуривается.

— Да без проблем.

Он проводит ладонью по своим идеально уложенным волосам, поглаживает бороду, на секунду закрывает глаза. А когда открывает их снова — у меня перехватывает дыхание. Я не могу ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Его взгляд… Боже, его взгляд. Он стал совершенно другим. Глубоким, бархатным, бесконечно теплым и одновременно обжигающе-горячим. В этих темных глазах сейчас плещется самое настоящее, безудержное восхищение. Мужское обожание, раболепие, почти мольба. В них столько страсти и нежности, что по моим рукам бегут мурашки. Он смотрит на меня так, будто я не «серая и невзрачная» Татьяна, а самое дорогое и прекрасное существо на этой планете.

Богиня.

Он медленно протягивает руку. Его пальцы, теплые и твердые, касаются моего подбородка, мягко заставляя меня повернуться к нему лицом.

— Моя милая, — хрипло шепчет он, и его голос вибрирует искренним желанием. — Почему ты грустишь?

Я замираю, не шевелюсь. Смотрю на него широко распахнутыми глазами. В груди, под тесным бархатом платья, ноет и бешено колотится сердце — глупое, наивное, которое так хочет верить в эти тихие, восхищенные слова, полные нежности и обожания.

— Теперь твоя очередь, — командует он.

И с него мгновенно слетает маска влюбленного мужчины. Так резко, что я аж поперхиваюсь и выдавливаю из себя короткий, сухой кашель. Я прижимаю пальцы к губам и в полном шоке смотрю на него.

— Это было… чудовищно, — выдавливаю я. — Вы так… сыграли.

Он разочарованно вздыхает, снова откидываясь на спинку сиденья.

— Женщину обмануть не сложно, Таня. Мужчину — тяжело. А женщина — она легкая добыча для хорошего актера. Ну, ты тему-то не переводи, — сердито хмурится он. — Ну-ка, сыграй для меня влюбленную дуру, которая готова в любой момент раздвинуть передо мной ножки.

Я возмущенно ахаю. Во рту пересыхает. Хочу напомнить ему о приличиях, о том, что он все-таки разговаривает с женщиной, но понимаю — это бессмысленно. Передо мной сидит самый настоящий, отъявленный мерзавец. И мне надо играть по его правилам. Ради пяти зарплат. Ради Сашкиной куртки.

Я зажмуриваюсь, делаю глубокий вдох, сдувая со лба непослушный локон. Представляю…

Представляю его — не этого циника, а того мужчину, которого я могла бы полюбить.

Я должна быть той, кто любит его бороду. Седые волоски в густых бровях. Даже эти равнодушные, колкие глаза. Его уши. Кончик носа. Ресницы…

Я открываю глаза и смотрю на него, пытаясь наполнить свой взгляд тем самым обожанием, которое только что было в его взгляде.

Герман тяжело вздыхает.

— Знаешь что? Лучше уж смотри на меня, как на злого Деда Мороза.

Я чувствую напряжение в глазах и понимаю, что я сейчас жутко выпучилась на Германа, будто… будто пытаюсь родить ежа.

— Видимо, — Герман вскидывает бровь разочарованно глядя на меня, — в твоей жизни давно не было мужчин. Выдыхай, Танюша, — он вновь откидывается назад. — Ты только не влюбись в меня, — снисходительно вздыхает, — ты совсем не мой вариант. Ничего на тебя не шевелится. Помни об этом, Танюша.

Машина почти бесшумно скользит по идеально гладкому асфальту, будто плывет по черной реке.

По обе стороны дороги, словно стражники, выстроились в безупречный ряд высокие, стройные кипарисы. Из травы, бьют мощные лучи подсветки, заливая их снизу вверх таинственным, почти мистическим светом.

Я жмусь в угол салона, стараясь дышать тише. И вот, за поворотом, появляется оно.

Я замираю, глазам своим не веря.

Огромный. Ослепительно белый. Помпезный до неприличия особняк, скорее похожий на дворец или музей, высеченный из белого камня.

Он в три этажа, с массивными колоннами поддерживая какой-то невероятных размеров балкон. И он весь подсвечен.

Десятки, сотни светильников, установленные по всему периметру, выхватывают из темноты каждую деталь, каждый завиток лепнины, каждую линию камня. Он сияет.

Перед ним — фонтан, огромная чаша, в центре которой какие-то мраморные боги или нимфы застыли в вечном танце. Струи воды, подсвеченные снизу, взмывают вверх и обрушиваются вниз с тихим, благородным плеском.

Машина медленно, почти лениво объезжает фонтан по кругу и плавно, без единого толчка, останавливается у подножия широкой мраморной лестницы, что ведет к массивным резным дверям.

Сердце ухает куда-то в пятки. Всё. Приехали.

Я машинально трясущейся рукой тянусь к рычажку двери — надо же как-то выбираться из этой роскошной тюрьмы.

— Сидеть, — раздается рядом низкий, мрачный рык.

Я замираю и недоумённо смотрю на Германа. Его профиль в свете приборной панели — твердый, непроницаемый.

— Я вам, что, собака? — вырывается у меня сиплый шёпот. Голос сдает от волнения. — Что за команды?

Он медленно поворачивается ко мне, щурится. Его темные глаза скользят по моему лицу, и в них читается легкое раздражение.

— Возможно, в твоём мире не принято, чтобы мужчина открывал дверцу женщине, — тихо, но очень чётко поясняет он. В его голосе — непоколебимая уверенность в своей правоте. — Но в моей жизни так положено. Поэтому ты, как хорошая девочка, будешь сидеть тихо. И ждать, когда я выйду первым и открою для тебя дверь.

Я откидываюсь на спинку сиденья и фыркаю:

— Играете в джентльмена?

— Я и есть джентльмен, — хмыкает он. — А ты… ты леди, — строго поясняет он.

— Я уже пожалела, что согласилась на эту глупую сделку, — сиплю я, глядя в свое отражение в тонированном стекле — напуганное и нелепое в этих бриллиантах.

Герман неожиданно подается ко мне. Его движение стремительное, как у хищника. Он нависает надо мной, загораживая весь мир, и пристально вглядывается в мои глаза. Его губы расплываются в медленной, хищной улыбке, обнажая ровные белые зубы.

— Пожалеешь ты, Танюша, — тихо, почти ласково говорит он, — в конце всего этого балагана. Вероятно, ты будешь даже в слезах убегать. А сейчас… это лишь предчувствие.

Он подмигивает мне, а затем быстро, энергично и так же внезапно отстраняется. Затем он легко и бесшумно покидает салон, мягко захлопнув за собой дверцу.

Я остаюсь одна в тишине и гуле своего сердца. Господи, во что я ввязалась?

Через стекло я вижу, как он обходит машину — широкими, уверенными шагами. Его фигура в идеально сидящем костюме кажется монолитной и невероятно мощной на фоне сияющего особняка.

И в этот момент высокие белые двери на том самом мраморном крыльце медленно, торжественно отворяются.

Появляется женщина. Высокая, стройная блондинка в платье из изумрудного атласа, которое обволакивает её идеальные формы, переливаясь при каждом движении. Она непринуждённо приподнимает руку в изящном приветствии. Её поза, её улыбка — это чистой воды превосходство и уверенность в своей неотразимости.

Герман лишь властно и надменно кивает ей в ответ, даже не удостоив её полноценного взгляда. Его внимание всё ещё приковано ко мне. Он тянется к ручке двери.

А у меня в голове настоящая паника. Как выходить? Совсем забыла! Сначала ногу выставлять? Или сначала ему руку подать? Мама родная, я обычно сама выхожу из… автобуса. Там никто рук не подает.

Я лихорадочно перебираю в памяти глупые статьи из женских журналов в очереди к гинекологу.

Пока я мечусь в мыслях, дверца распахивается. Герман галантно протягивает руку. Его ладонь открыта.