— Ну как же ты меня задолбал, Витя! Будь проклят тот день, когда я тебя встретила…

И резко замолкаю.

Потому что за столом сидит вовсе не Витя.

Прямо у холодильника, перед тарелкой с дымящейся жареной картошкой с грибами, восседает сын Германа — Аркадий. Рядом — блюдце с рублеными солеными огурчиками, перья зеленого лука и несколько аппетитных кусочков черного хлеба.

У раковины, медленно вытирая руки цветастым полотенцем, стоит моя дочка Юля. На ней мой старый домашний халат, волосы собраны в небрежный, но очаровательный пучок, из которого выбиваются темные прядки. Она улыбается мне своей самой солнечной, домашней улыбкой.

— Привет, мам! Мы тут ужинаем.

Из-за моего плеча выглядывает Сашка и с нескрываемым презрением шипит в сторону гостя:

— Вчера старый мажор приезжал… — Он ищет в моих глазах поддержку, а потом с пафосом вскидывает руку в сторону застывшего Аркадия. — А сегодня вот молодой явился! Кого нам теперь ждать? Маленького мажора?

— Ой, не бухти, Сашка, — отмахивается от брата Юля, накидывает полотенце на крючок над раковиной и хмурится. — Он же пришел голодный. Вот я и решила его накормить.

Я медленно сглатываю. За мной, с таким же напряженным глотком, повторяет и Аркадий, не отрывая от меня широких, слегка испуганных глаз. Сейчас он выглядит так, будто я застукала его не за вкусным жирным ужином, а за подделкой крупных валютных купюр.

Мозг пытается собрать разлетающиеся мысли в кучу. Сначала я разворачиваюсь к дочери.

— Что ты здесь делаешь? — звучит почти как обвинение.

Затем перевожу строгий, испепеляющий взгляд на Аркадия, который вчера вечером демонстрировал мне свое презрение и отвращение.

— И ты что здесь делаешь?

— Я на выходные приехала домой! — Юля сердито подбоченивается и фыркает. — Мы же с тобой договаривались, что на выходных я возвращаюсь из общаги домой. Вот я вернулась, постирала все свои вещи и уже собиралась сериал смотреть, а тут… он. — Она указывает пальцем на Аркадия, который все еще не шелохнулся. — Сказал, что пришел познакомиться с, вероятно, будущими родственниками. Ты уж меня мама извини, но даже потенциальных родственников не выгоняют.

Юля пожимает плечами, поправляет пучок на голове и щурится.

— Ну, я и предложила ему для начала покушать. По глазам было видно, что он злой и голодный.

— Злой и голодный? — переспрашиваю я, глядя на Аркадия.

Тот аккуратно отодвигает от себя тарелку с недоеденной румяной картошечкой.

— Не вкусно, что ли? — громко и возмущенно вопрошает Юля, подходит к столу и властным движением придвигает тарелку обратно к Аркадию. Затем вкладывает ему в онемевшую руку вилку. — Ешь, не выпендривайся. И мажоры картошку едят.

— Он сопротивлялся, — Сашка переходит на конспиративный шепот. — Но Юлька его почти силком затащила на кухню и заставила поесть картошечки. А вот меня выгнала…

— Ты свою порцию съел и мешал человеку.

Юля деловито отходит от стола, подходит к плите, тянется к верхнему ящику, достает оттуда чистую тарелку и уютной улыбкой оглядывается на меня. Голос у нее снова мягкий и доброжелательный.

— Садись, мама. Тебе тоже надо покушать. Ты тоже, похоже, очень голодная. И очень злая.

Я не отвожу взгляда от Аркадия. Делаю шаг к столу и замечаю, как он весь вздрагивает. Неторопливо опускаюсь на стул напротив него. Отставляю свою сумку-оружие в сторону. Кладу сцепленные дрожащие пальцы на стол и тихо, но очень четко спрашиваю:

— Тебе что, отец не позвонил? Не поделился радостной новостью?

Аркадий откашлялся, и его голос прозвучал хрипло и сипло:

— Какой новостью?

— Какой новостью? — упрямо повторяет свой вопрос Аркадий, и его нахальный, самоуверенный тон окончательно выводит меня из состояния оцепенения.

Но я вдруг вспоминаю о Бусе.

Обычно, стоило мне только переступить порог, как из глубины квартиры Буся уже неслась с цокотом когтей по полу. А еще она хрипло повизгивала.

Её ритуал был священен: облизать все мои руки с таким усердием, будто на них остались следы от деликатесов, громко чихнуть от переизбытка чувств и с грохотом повалиться на спину, демонстрируя своё мохнатое, пузо для почёсывания.

Но сегодня её не было. Почему?

В один миг Аркадий с его высокомерными вопросами, Герман с его дурацкими играми — всё это становится абсолютно неважным, обесценивается, уходит на десятый план.

В груди вспыхивает страх за мою старую, капризную, безумно любимую собаку.

Я перевожу испуганный, взволнованный взгляд на Юлю, которая как ни в чём не бывало потягивает чай в сторонке.

— Юль, — голос мой срывается на шепот, — а где Буся? Сашка ее опять потерял?

Последние слова вырываются уже почти с истерикой.

А вдруг померла, а мы не заметили?!

Юля не отвечает. Она с загадочной улыбкой ставит кружку с громким стуком о стол, отчего чай плещется через край, и медленно садится на свой стул, разглаживая ладонями складки на халате.

И тут происходит нечто.

Со стороны Аркадия, из-под столешницы появляется сонная, лохматая морда Буси.

Она подслеповато щурится на свет, её мокрый чёрный нос шевелится, улавливая знакомый запах. Она медленно облизывается, широко зевает во всю свою беззубую пасть.

Я несколько минут ошарашено молчу, не в силах поверить своим глазам. Мозг отказывается обрабатывать эту информацию.

— Буся, — наконец выдавливаю я тихий, хриплый шёпот, — ты вообще обалдела?

Буся в ответ презрительно фыркает, будто говорит: «Не мешай, женщина», и её морда снова исчезает под столешницей.

Я, не веря своим глазам, наклоняюсь и заглядываю под стол.

И вот она, картина: моя предательница-собака, свернувшись уютным калачиком, устроилась прямо на коленях у Аркадия.

Её бочкообразное тельце мерно вздымается, она уже снова погружается в дрёму.

Буся фыркает ещё раз, уже в мою сторону и закрывает глаза, лениво махнув своим полысевшим хвостиком по дорогой ткани брюк Аркадия.

Я, обалдев от увиденного, медленно распрямляюсь. В шоке смотрю на Аркадия, который в это самое время отправляет в рот очередную вилку с жареной картошкой и невозмутимо жуёт, глядя на меня.

В его глазах — то самое знакомое, раздражающее самодовольство, унаследованное от отца.

— Ну, — тихо и ошарашенно начинаю я, с трудом подбирая слова, — я ещё могу как-то понять, почему моей Бусе понравился твой отец. Но ты… — я делаю паузу, в мозгу вертятся самые обидные и точные эпитеты, но ни один не кажется достаточно ёмким для этого высокомерного болвана.

— А что я? — поднимает бровь Аркадий и накалывает на вилку новый, румяный кусочек картошки. — Ваша старая, капризная собака признала во мне хорошего человека. Так сказала ваша дочь.

— Это ты — хороший человек? — прищуриваюсь я и сжимаю вилку крепко-крепко. Её холодная металлическая рукоятка впивается в ладонь. — Не смеши меня, Аркадий.

— Бусе лучше знать, — пожимает он плечами, и в его тёмных, почти как у отца, глазах я вижу ту же хищную усмешку.

Такая наглая самоуверенность! Буся, зараза ты такая! Ты должна презирать Аркадия и Германа!

Делаю глубокий вдох, потом резкий выдох. Если я сейчас потыкаю этого подлеца вилкой, то меня посадят в тюрьму?

Юля переводит взгляд с меня на Аркадия и обратно. Делает глоток остывшего чая и вздыха́ет, будто уставший от детских шалостей взрослый.

— Чувствую между вами нехорошее напряжение, — констатирует она, и в её голосе слышны смешанные нотки беспокойства и любопытства.

— Ловко вы, Татьяна, перевели тему, — снова вступает Аркадий, и его голос звучит как лезвие. — Про какую новость вы завели речь? Неужели решили меня удивить тем, что мой отец неожиданно позвал вас замуж?

Он вскидывает бровь, демонстрируя полный скепсис, и вновь отправляет в рот картошку. Жуёт с преувеличенным аппетитом, глядя на меня с вызовом.

— Мама, это правда?! — восторженно взвизгивает Юля, с такой силой отставляя кружку, что чай опять плеснулся на стол. Она прижимает ладони к груди и смотрит на меня с дикой радостью и предвкушением. — Ты выходишь замуж?!