— Привет, Анфиса, — широко улыбается он дочери. Он кивает в мою сторону, его взгляд становится нарочито нежным. — Это Татьяна.

Потом он смотрит на меня, и в его глазах я читаю команду: «Твой выход».

Я внутренне собираю всю волю в кулак. Вдыхаю терпкий, дорогой аромат его парфюма, смешанный с легким запахом ночного цветущего жасмина из сада. Обращаю свой взор на Анфису, которая — точная копия матери, только моложе и пока без той стальной холодности, но уже чувствуется острая стервозность.

— Приятно познакомиться, Анфиса, — говорю я, заставляя свои губы растянуться в самой мягкой, самой дружелюбной улыбке, на которую способна.

Делаю небольшую паузу, чтобы мои слова точно долетели и до Марго, стоящей за спиной:

— Надеюсь, мы с тобой подружимся. Я так волнуюсь, — играю для Германа женский испуг и надежду. — У меня, кстати, тоже дочка. Чуть помладше тебя… — настал момент для отработки пяти зарплат, — она всегда мечтала о старшей сестре.

‍

Сама в шоке от себя. Я нашла для моей дочки Юли старшую сестру. Да еще какую.

Богатую, красивую и невероятно возмущенную.

Я смотрю на Анфису с улыбкой, а она на меня с ужасом. Она явно против младшей сестры. Будь ее воля, то она бы сейчас с удовольствием запустила бы в меня своей красивой туфлей из белой замши.

Ох, наведу я тут шороху, если не буду себя сдерживать. И для истерик Маргариты ее дочери мне не придется даже их оскорблять.

Анфиса встряхивает своей шикарной копной блондинистых волос, фыркает так же презрительно, как ее мать секунду назад, разворачивается и, не сказав ни слова, торопливо взбегает по лестнице.

Дверь захлопывается за ней с глухим, но выразительным звуком, в котором слышится: «Какой бред!».

Герман тяжело вздыхает, но это наигранная печаль.

Он переводит на меня взгляд, и его карие глаза вдруг наполняются такой искренней, отеческой печалью, что я на секунду забываю, что это всего лишь игра.

Я хочу верить, что он — хотя бы тот папа, который сейчас очень расстроился, что я посмела так обидеть его дочурку.

Но это игра. Для чего нужна эта игра, я не совсем понимаю, но чую, что Герочка не для обычного веселья бесит самых близких для него женщин.

И это не мое дело.

Я тут ради пяти зарплат, а не ради разгадки сложной души богатого самодура в разводе.

— Ей нужно время, — тихо говорю я, продолжая подыгрывать Герману.

Я решаюсь на отчаянный шаг. Поднимаю руку и касаюсь его аккуратно подстриженной бороды. Под пальцами она не жесткая, а удивительно мягкая, шелковистая. Я не отвожу взгляда от его глаз и шепчу так, чтобы слышал только он:

— Она же девочка. Она тебя очень сильно ревнует. Девочки часто ревнуют пап к новым женщинам.

Герман улыбается шире, и в его глазах вспыхивает одобрение и веселье.

— Фиса девочка уже взрослая, — громко заявляет он, чтобы его точно услышала Марго. — Ей придется принять мой выбор.

И тут он переводит пристальный, вызывающий взгляд на Марго. Та стоит все на том же месте, но кажется, что она вся побледнела и напряглась, как разъяренная кошка, готовящаяся к прыжку.

Марго делает твердый, агрессивный шаг в нашу сторону. Ее каблуки отчаянно цокают по мрамору, и этот звук похож на треск ломающегося льда.

— Мои родители не поймут этого, — цедит она сквозь сжатые, практически не двигающиеся губы. Ее идеальная маска дает трещину, и сквозь нее прорывается настоящая, неприкрытая злоба. — Не поймут того, что ты привёл с собой чужую женщину, которую никто не знает и не хочет знать! Ты в своем уме, Герман?

Герман очаровательно, почти по-мальчишески улыбается и с непоколебимой уверенностью заявляет:

— Зато будут рады мои родители. Что их сын… — он делает театральную паузу, глядя прямо на нее, — вновь остепенился. Вновь под крылом женщины…

Я вздрагиваю и поднимаю на него испуганный взгляд.

— Твои родители… тоже здесь? — тихо, едва слышно выдавливаю я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

Лобстеры и морские ежи внезапно кажутся мне самой незначительной проблемой в мире.

Все слишком серьезно. Я готова злить и обманывать богатую стерву, но вводить в заблуждение пожилых родителей… Это слишком жестоко. Слишком цинично.

Герман смотрит на меня, и в его глазах плещется безудержное веселье от всего этого бардака, который он устроил. Он доволен.

— Конечно, — отвечает он легко и без тени вины. — Они меня и уговорили на этот ужин. Я не считаю верным быть на ужинах с бывшей супругой за одним столом.

— А знаешь… — Марго неожиданно берет себя в руки и подплывает к нам с высокомерной царственностью. — Мне тоже вдруг стало любопытно, мой милый….

— Прости, но не твой, — вздыхаю я печально и крепко обвиваю мощную руку Германа.

Я чувствую под тканью пиджака его напряженные мышцы. Боже мой, хотела бы я увидеть какой он без одежды. Я, кажется, краснею, но мне на руку. Мне сейчас и надо быть наивной, наглой и смущенной идиоткой в глазах Марго.

— Что, прости? — спрашивает Марго, предостерегая меня холодным тоном.

— Он не твой милый, — поясняю я с той же милой улыбкой, с которой кормлю по утрам мою старую собаку бусю влажным кормом, — Герочка… он — мой.

Кажется, что весь мир замирает и что он сейчас взорвется осколками ненависти и ярости Марго.

Ее ресницы вздрагивают, по правой стороне лица пробегает едва заметный спазм…

Короче, Маргошечку корёжит от меня. Буквально.

— Твой, — ласково соглашается “мой Герочка” и касается теплой сухой ладонью моей шеи, привлекает к себе и нежно целует в висок. — Только твой.

— Я пойду переговорю с Аркадием, — шипит Марго и шагает к лестнице, — может, хоть сын объяснит тебе, что ты сейчас унижаешь всю семью.

— Или я ему объясню, что я живу дальше.

Смеется Герман, а затем, когда Марго поднимается на последнюю ступень, разворачивается ко мне. Подается вперед и шепчет:

— А ты умница.

— Я только начала, — с вызовом говорю я, пряча под напускной смелостью смущение от близости к живому тестостероновому мужику.

— Так и я тоже только начал, Танюша, — наклоняется ближе, и я непроизвольно вдыхаю его теплый выдох. — И кстати, моя мама всегда была без ума от Марго. Она со мной не говорила около полугода после нашего развода. Поэтому… — он делает паузу, — будь готова и… маму мою сильно не кусай.

— Но она меня будет кусать?

— Да, — Герман кивает.

— А если… — вызов в моем голосе становится более отчетливым и громким, — если я приручу вашу маму? М? Если я ей понравлюсь? Что тогда?

— Женюсь, — Герман скалится в улыбке.

Мы входим в дом, и у меня перехватывает дыхание.

Я стою в холле, который больше и роскошнее всего моей съемной квартиры, умноженной на десять.

Под ногами — идеально отполированный мрамор с причудливыми прожилками.

Он такой блестящий, что я вижу в нем размытое отражение своей нелепой фигуры в этом бархатном платье и убийственных каблуках.

— Разуваться же… надо? Или нет? — спрашиваю я шепотом.

— Нет, — рука Германа все еще на моей пояснице.

— Ну да, — вздыхаю я, — тут это было бы странно…

Высоченные потолки теряются где-то в полумраке, оттуда на нас смотрит хрустальная люстра размером с мой кухонный стол.

Она вся в подвесках, которые будто замерли в вечности ледяными капельками. Красиво.

Стены обшиты панелями из темного, лакированного дерева, а на них — огромные картины в массивных золоченых рамах. Сюжеты, на мой вкус, мрачноватые: какие-то важные старики в униформах, пейзажи с бурями и охотничьи трофеи.

От всей этой помпезной роскоши веет таким ледяным, музейным бездушием, что мне физически холодно.

Такие интерьеры я видела только в исторических фильмах про аристократию или… про вампиров. Господи… А вдруг я сегодня главное блюдо?

С губ срывается нервный смешок.

Герман, не отпуская своей властной руки с моей поясницы, уверенно ведет меня через холл в левое крыло, в гостиную. Дверь распахивается.