— Вы тоже ничего не понимаете, — Катя вытирает слезы тыльной стороной ладони, смазывая дорогую тушь. — Всем бы быть такими старыми.

Галина Аркадьевна подпирает лицо кулаком и качает головой.

— Тебе бы с ровесниками, Катюш, шашни крутить, а не на мужиков за пятьдесят вешаться.

— Я его люблю! — взвизгивает возмущённо Катя, и губы её предательски дрожат.

Мы с девочками снова переглядываемся.

Что-то во мне щёлкает. Поднимаюсь на ноги, чувствуя, как затекали ноги от неудобной позы. Подхожу к Кате вплотную, заглядываю в её заплаканное, невероятно красивое и сейчас такое юное, несчастное лицо.

— Любить-то любишь, — говорю я тихо, — но твоя любовь его совершенно не остановила. Что-то подсказвает, что мужикам бабская любовь не нужна им.

Я поправляю ворот её платья, приглаживая мягкую ткань на её худеньких плечах, и убираю шелковистые локоны волос за её аккуратные милые ушки. В каждом моём движении сквозит материнская снисходительность, которую я сама от себя не ожидала.

— Но ты-то ему тоже оказалась не нужна, — не может удержаться Катя от едкого замечания, но голос её слаб.

У женщин моего возраста давно выработался иммунитет к юной наглости. Поэтому я лишь улыбаюсь, широко и как-то даже тепло, придерживая эту дурную Катю за плечи. Она вся напряжена.

— Видишь, Катя, в чём между мной и тобой разница? — говорю я почти шепотом. — Мне от Германа Ивановича, собственно, ничего не нужно. А ты хочешь его удержать. Тебе от него нужны его деньги, его любовь, весь он сам. А мне-то... — я пожимаю плечами, — пусть катится, короче, к бывшей.

После этих слов похлопываю её по плечам, разворачиваюсь на носках своих стареньких туфель и торопливо шагаю к выходу из кофейни.

За спиной слышно, как Галина Аркадьевна что-то с воспитательным тоном бормочет Кате.

Распахиваю стеклянную дверь, и на меня обрушивается гул фойе. Делаю несколько шагов, и замираю в легком недоумении, потому что в главные двери бизнес-центра, заходит мой бывший муж Виктор.

Он меня замечает мгновенно. Его лицо, обычно бледное и усталое, сегодня кажется... другим. Он поднимает руку в приветствии и широко, неестественно для него, улыбается.

Надо сказать, он принарядился сегодня. На нём новые, явно только что отглаженные брюки, белая, почти сияющая рубашка.

И волосы... Волосы аккуратно пострижены и причёсаны. Неужели с утра сходил в парикмахерскую?

Что, блин, происходит?

Я спешно подхожу к бывшему мужу, на ходу нечаянно задев плечом незнакомую женщину в деловом костюме яркого, ядовитого цвета фуксии.

На автомате извиняюсь.

Хватаю Виктора за его худую, костлявую руку и заглядываю в его лицо.

— Что ты тут делаешь?

— И тебе здравствуй, моя дорогая, — говорит он, и в его голосе слышны нотки недовольства. — ты бы хоть поздоровалась для приличия.

Он лезет в задний карман своих новеньких брюк и достаёт потертый кожаный бумажник. Хмыкает.

— Пришёл отдать тебе алименты, о которых ты так всегда громко кричишь. Отдам наличкой.

— Очень интересно, — отвечаю я, скрещивая руки на груди. Чувствую, как на шею наплывает знакомый жар раздражения. — С чего вдруг такая щедрость?

— Я — отец, — Виктор раскрывает бумажник и смотрит на меня с карикатурной, напыщенной серьезностью, — а не какой-то урод на дорогой тачке с водителем. И, — Виктор делает многозначительную паузу, выуживая из бумажки пачку купюр, — я хочу забрать Сашку на выходные.

— Вот это метаморфозы, — горько усмехаюсь я. — Неужели Герман так задел твое самолюбие?

Смотрю на его новую прическу, на эти деньги, на его сияющую рубашку.

Выглядит прилично, но я-то знаю, что он все тот же слабый, никчемный мужчина, который о детях мог месяцами не вспоминать.

— Да уж, — с ехидством заявляю я. — И что ты будешь делать с нашим сыном целых два выходных дня? Читать ему лекции о вреде излишней эмоциональности?

— Проведём время как отец с сыном, — угрюмо, но с какой-то новой, несвойственной ему уверенностью заявляет мой бывший муж. — Я не позволю тебе заменить меня для Сашки каким-то... бородатым нуворишем.

Он произносит это слово с такой гордостью, будто только что выучил его в словаре. Я смотрю на него, на его новый имидж «ответственного отца», на эти деньги в его руке, и не знаю, смеяться мне или плакать.

— Маловато, — я выхватываю купюры и пересчитываю. Пятнадцать тысяч. Поднимаю взгляд на Витю. — Ты годами не платил алименты. Ты мне по суду должен намного больше. Мне напомнить цифру?

— А потом ты спрашиваешь, почему я ушел от тебя?

— Витя, это не ты ушел, — делаю к бывшему мужу шаг вплотную. — А я ушла с тремя детьми. Один из которых был еще грудным.

— Какая же ты стерва, — лицо Виктора багровеет. — Я же с тобой пытаюсь по-человечески. Хочу хотя бы ради Сашки попытаться все вернуть.

Воздух в подъезде прохладный. Пахнет старым камнем, слабой бытовой химией и чужими ванильными духами.

Перед тем, как зайти домой, я должна оставить раздражения за родными дверями.

Прислоняюсь лбом к прохладной поверхности стеновой панели и медленно, глубоко дышу. Раз, два, три.

Сегодняшний день — это отдельный адский аттракцион.

Как я умудрилась не разорвать в клочья этого самодовольного идиота Виктора?

Его наглое предложение «вернуть всё как было» ради Сашки… Это разбудило во мне — разъяренную слониху, готовую растоптать обидчика, переломать ему все кости и размозжить его пустую голову.

Но я сдержалась. Сжала зубы так, что аж виски заныли. А его жалкие пятнадцать тысяч я взяла.

Не из жадности, нет. Мой сын имеет на них полное право. Куплю ему новый костюм в школу.

А Виктору я тихим, холодным голосом велела убираться, пригрозив, что если он сейчас же не прекратит нести чушь про «возвращение», я сама, голыми руками, задушу его здесь и сейчас. И я была готова даже сесть за его убийство в тюрьму, настолько он меня выбесил.

Виктор пробурчал что-то под нос, разочарованно повернулся и поплелся прочь.

Доработала день в каком-то тумане злости, ревности и раздражения. Даже новый монитор, который мне поставили после обеда, не радовал — мигал, мерзко отсвечивал, и я никак не могла к нему привыкнуть.

И вот я здесь. Почти дома. Я чую сладковатый запах жареной картошки, грибочков… Мммм…

Подхожу к родной, знакомой до боли двери.

За ней — мой Сашка. Вероятно, ждет меня с двойками и несделанными уроками.

Делаю последний выдох, стараясь оставить всю негативную энергию за спиной: через порог я должна переступить улыбчивой, доброй, счастливой мамой. Улыбка дается мне с трудом. С большим трудом.

В памяти всплывает вялое, жалкое лицо Виктора, а следом за ним — насмешливый, хищный взгляд Германа.

Нервы снова взвинчиваются до предела. Я с силой, почти яростно, стучу костяшками пальцев по железному полотну, позабыв, что в сумке болтаются ключи.

Дверь тут же открывается. На пороге — Сашка. В его глазах я сразу читаю не привычную лень, а самую настоящую растерянность и даже испуг.

— Что? — односложно бросаю я, переступая порог.

В прихожей пахнет жареной картошкой и чем-то домашним, уютным. В квартире стоит непривычная тишина.

Я оглядываюсь на сына, а он лишь разводит руками и пожимает плечами. По этому красноречивому жесту я ровным счетом ничего не понимаю. Неужели Виктор, этот бесстыжий тип, посмел явиться сюда, в мою съемную квартиру, в мое отсутствие?

С кухни доносится знакомый звяк ложки о тарелку.

«Вот сволочь, — проносится у меня в голове. — Пришел пожрать. Точно пришью».

Я одним резким движением скидываю туфли, отбрасываю в сторону тяжелую сумку, но тут же наклоняюсь и подхватываю ее снова — моя увесистая кожаная дура может стать отличным оружием против бывшего мужа, которого я сейчас точно-точно побью.

Он отнял у меня лучшие годы, испортил жизнь…

Громко выдыхаю и, грозно топая, иду по коридору в сторону кухни. С грохотом распахиваю дверь и рявкаю что есть мочи: