Ее глаза, кажется, сейчас вспыхнут демоническим огнем. Я сглатываю. Что же я наделала?

— Ге-ерман… — шипит сквозь крепко сжатые зубы.

Она щурится на него, и весь ее вид — обвинение.

А он… О, этот бородатый циник! Его руки все еще лежат на моей пояснице. Теплые, тяжелые, удивительно уютные. Он не отпускает. Не отталкивает меня. Его ладони словно вросли в меня, и сквозь ткань пиджака я чувствую их жар.

И я понимаю — отскакивать от него сейчас, оправдываться — глупо, жалко и ниже моего достоинства.

Да и не хочу я. Этот поцелуй… Боже правый, этот поцелуй. Я за всю свою жизнь ни разу так не целовалась. Так откровенно, так безнадежно, вкладывая в него всю себя — всю накопленную страсть, всю тоску, всю энергию, что копилась годами.

И надо сказать, я, оказывается, женщина горячая. И пылкая. Очень.

Так что… нет, я ни о чем не жалею. И мне совсем не стыдно. Ни перед ней, ни перед ним, ни перед самой собой.

— Марго, милая, — голос Германа слегка хриплый. — Ты забыла, что прежде чем врываться, в дверь положено стучать.

Он вновь самодоволен, но теперь я улавливаю и другое — легкую растерянность, спрятанную глубоко. Очень глубоко, но я ее коснулась.

Его тело… его горячее, мощное тело, прижатое ко мне секунду назад, давало самые явные и неоспоримые доказательства того, что самодовольный «пирожочек» испытал самое что ни на есть мужское волнение.

— Ты… мой муж! — опять срывается на крик Марго, и это звучит так, будто она выплевывает собственное сердце.

Она делает несколько резких шагов вглубь кабинета, ее каблуки яростно стучат по паркету.

Я неосознанно вздрагиваю, готовясь к тому, что эта разъяренная фурия кинется на меня с кулаками, устроит ту самую некрасивую женскую драку, о которой с таким презрением говорил Герман — с визгом, царапаньем и вырыванием волос.

И вот тут его объятия слабеют. Он медленно, почти бесшумно выходит вперед, пряча меня за своей широкой спиной.

У него срабатывает тот самый мужской инстинкт — закрыть собой, защитить.

— Бывший муж, Марго, — тихо, но неумолимо напоминает он.

Лицо Марго заливается багровыми пятнами гнева. Алый цвет платья играет теперь против нее — теперь она не похожа на грозную королеву, нет… она похожа на злой, вытянутый, перезрелый помидор.

От этого нелепого сравнения меня вдруг распирает нервный смех. Я издаю короткий, похожий на чихание, звук и в ужасе прикрываю рот ладонью, зажмуриваясь. Черт, черт, черт! Теперь точно прибьет. Выпотрошит.

— Я… я… — Марго начинает задыхаться, ее грудь вздымается, как у загнанной гончей. Глаза горят лихорадочным, нездоровым блеском. — Я ненавижу тебя, Герман! Ненавижу!

И в этом отчаянном, хриплом вопле я вдруг слышу не злобу стервы, а женскую обиду.

Глубокую, старую, такую, что режет по живому. И неожиданно для самой себя я вдруг вижу в ней не мерзкую, высокомерную бабищу, а просто женщину. Женщину, которая все еще, несмотря ни на что, чувствует что-то к этому несносному, бородатому демону.

И эта мысль больно ранит мне душу.

— О, я это от тебя слышал, и не раз, Марго, — хмыкает Герман, совершенно не тронутый.

— А ты! — ее злые, полные слез глаза впиваются в меня. — Ты просто тупая бабища третьего сорта! Дура, которая решила, что у нее есть шанс с Германом! Я не знаю, что у вас за отношения, но… смотреть на вас… Гадко!

После этого она резко, как заведенная, разворачивается на своих остроносых шпильках и вылетает из кабинета, захлопнув дверь с таким грохотом, что стеклянная стена, выходящая в приёмную, звенит.

В кабинете воцаряется звенящая, оглушительная тишина. Воздух медленно остывает, наполняясь лишь звуком нашего с Германом прерывистого дыхания.

Третий сорт еще, между прочим, еще не брак. Тоже мне нашлась первосортная курица.

Герман медленно поворачивается ко мне. И я вижу на его лице ту самую хищную, самодовольную ухмылку, которая так отталкивала меня в других мужчинах.

— Моя бывшая жёнушка, — протягивает он, и его глаза блестят пошлым азартом, — почти дошла до нужной кондиции.

Я смотрю на него, все еще пытаясь перевести дух. Мои губы пульсируют, щеки пылают.

— До какой такой кондиции? — выдавливаю я тихим, сиплым шепотом.

Он делает театральную паузу и подмигивает мне.

— До такой, когда скандал заканчивается, — он делает паузу, и его голос становится низким и интимным, — и начинается нечто гораздо более интересное. Танюша.

— Что именно? — не понимаю я.

После скандалов я с бывшим мужем, например, всегда закрывалась в ванной комнате и рыдала, а потом лежала на холодном кафеле и безучастно смотрела в потолок. Разве это интересно?

— Страстное и горячее соитие, — медленно проговаривает Герман, не спуская с меня взгляда.

Тишина после грохочущего хлопка двери и криков моей бывшей жены кажется почти осязаемой.

Воздух в кабинете все еще вибрирует от возмущения моей Марго, и пахнет холодным цветочным парфюмом.

И… ею. Татьяной. Чем-то простым, теплым, вроде свежего хлеба или сладкой ванили с корицей.

Очень домашний запах. Очень обычный. Очень заурядный. Похоже, она утром готовила завтрак Сашке… Оладушки. Да, пахнет от Татьяны аппетитными сладкими оладушками.

Я рефлекторно сглатываю.

Я поворачиваюсь к ней, и на моем лице сама собой расплывается ухмылка. Нужно вернуть контроль, показать, кто здесь задает тон. Кто тут главный. Кто тут… босс, в конце концов.

— Страстное и горячее соитие, — произношу я, растягивая слова, наслаждаясь их пошлым и даже липким звучанием.

Пусть знает, с кем имеет дело. Я не мальчик. Очень давно не мальчик, и я не куплюсь на этот сладкий аппетитный запах оладушков.

Черт возьми, стоило позавтракать.

Я жду от Татьяны стыдливого румянца, потупленного взгляда, стыдливого всплеска.

Но ее глаза… В ее глазах я вижу не смущение, а тень. Тень возмущения. Глубокого, женского, обжигающего.

И что-то еще, что прячется под ним — едкую, горькую ревность. Она верит. Верит, что у меня с Марго все именно так и заканчивалось.

А оно так и заканчивалось. Поэтому мы так часто с Марго ссорились, кричали, ненавидели, а потом сталкивались как два злобных бешеных зверя и терзали друг друга в громкой и дикой близости.

И я опять хочу выбесить эту стерву, чтобы вновь наградить ее кожу засосами и укусами, но…

Я делаю новый вдох и опять мне чудятся сладкие оладушки с малиновым вареньем.

Татьяна прищуривается.

Вскидывает подбородок. Жест не вызова, а скорее усталого пренебрежения:

— Это так прозаично.

Ах ты… Оладушка моя малиновая! Ты сейчас должна после поцелуя со мной краснеть, заикаться, отталкивать меня с оскорблениями, убегать и даже всплакнуть от счастья.

— А что в твоем понимании было бы не прозаичным после скандала? — хмыкаю я. — Поделись? Мне очень любопытно.

Забавно, что женщин тянет к самоуверенным хамам, но в тоже время все эти наши ухмылки и насмешки их бесят.

— После ссоры было бы не прозаично извиниться перед женщиной, — пренебрежительно отвечает.

Вот черт. Она говорит это, глядя мне прямо в глаза. Без игры, без кокетства. Констатирует факт.

Она сама призналась, что влюблена в мено, но вместе с этим она чувствует ко мне сейчас отвращение. За мою напыщенность. За гордыню.

Ох, сколько раз я это видел. Смесь влечения и ненависти. Стандартно.

Я делаю шаг к ней. Сам не осознавая, почему.

Мое тело движется само, будто его тянет невидимой нитью.

Это нелогично. Глупо. Она не в моем вкусе. Совсем. Обычная. Простая.

Таких, как она, — тысячи на каждом углу. Скучные черты, невыразительная фигура, одета в дешевый пиджак… Но я возбужден.

Адски возбужден. От этого дурацкого, нелепого поцелуя. От ее наглой честности. От того, что какая-то «серая мышка» посмела вести себя так… просто.

Без лишнего смущения и стыда.

Мозг лихорадочно ищет объяснение.