Буся продолжает яростно, с захлебывающимся рыком жевать указательный палец Германа.

Он лишь усмехается, низко, глухо, по-медвежьи, и ловко хватает мою лохматую разбойницу за шкирку. Рык моментально сменяется обиженным повизгиванием.

— Аррр-иии! — протестует Буся, беспомощно болтая в воздухе короткими лапками.

Но Герман уже подхватывает ее деловито на руки, прижимает к дорогому пиджаку, игнорируя ее новые попытки вцепиться беззубым ртом в его манжет. Она жует ткань, чавкает, пуская слюни на идеальную шерсть рукава.

— Буся? — вновь из темноты снова доносится голос Сашки. — Кто там тебя обижает?

Я делаю шаг навстречу, наступая острым каблуком в о что-то мягкое.

Не хочу думать, что это собачьи какашки.

— Кажется, ты в дерьмецо наступила, Танюша, — вздыхает Герман. — Но ты не переживай, я тоже вляпался пока шел за тобой. К деньгам.

Из тени под раскидистым тополем на детскую площадку выскакивает Саша. Он замирает под тусклым светом фонаря, и я вижу его во всех подробностях: черная толстовка с капюшоном, спортивные штаны, массивные белые кроссовки, которые он сам отбеливает по вечерам зубной пастой.

Его рыжеватые волосы растрепаны, а лицо, усыпанное веснушками, резко напрягается при виде незнакомца, чьи пальцы его собака яростно грызет.

— Ты кто такой? — сразу вскидывается сын. Голос ломается на полуслове, выдавая весь его подростковый напускной нахальство и настоящий испуг. — Бусю отпусти! Это моя собака.

— Какие мы грозные, — Герман беззлобно хмыкает. — Ты же с моего щелчка по лбу улетишь, мелкий.

Из темноты, из-за спины Саши, доносится другой, противный, знакомый до тошноты голос. Тот самый, что годами твердил о безденежье и о том, что он не обязан платить алименты, пока я считала копейки до зарплаты.

— Саша, блин, ты куда убежал?

Тяжелый вдох, шарканье шагов по асфальту. И к сыну выходит он. Виктор. Мой бывший муж.

Я сжимаю челюсти так, что аж больно в висках, и медленно, с агрессией выдыхаю. Воздух ночной, пахнущий пылью и скошенной травой, становится горьким.

Виктор… Худой, высокий, сутулящийся мужчина в очках с простенькой оправой. Одет он в мятые брюки и светло-зеленую рубашку с короткими рукавами, из-под которой торчат тощие, бледные руки.

Весь его вид кричит о вечной усталости и легком пофигизме.

Он замирает, увидев нас с Германом. Его взгляд скользит по моему бархатному платью, застревает на сверкающем колье, затем переползает на Германа — на его уверенную позу, на дорогой костюм, на Буську, которая теперь с интересом обнюхивает пуговицы на его пиджаке.

Виктор вскидывает бровь, поправляет очки на носу.

— Добрый вечер, — вежливо здоровается Герман, подставляя под любопытный Бусин нос большой палец.

Буся снова пытается его жевать, причмокивая с недовольным рыком.

— Ты тут что забыл, Витя? — шиплю я, чувствуя, как по спине бегут горячие мурашки ярости.

— Приехал к сыну, — мрачно отвечает Виктор, засовывая руки в карманы своих мятых брюк. — А тебя дома нет. Ты что, нашего сына одного оставила?

— Ой, ну надо же, ты вспомнил, что у тебя есть сын! — охаю я. — Может, заодно вспомнишь и про алименты, Витя? Или память избирательная? И твоему сыну уже не два года, а двенадцать.

Я хмурюсь и непроизвольно сжимаю кулаки, ногти впиваются в ладони. Готова кинуться на него с кулаками.

Виктор — мой позор, от которого я умудрилась родить трех детей! И только на третьем ребенке я поняла, что вышла замуж за лентяя, неудачника и слюнтяя.

— Мам, — Саша хмурится и кивает головой в сторону Германа. Его взгляд полон подозрения. — Кто этот мажор?

Герман тихо смеется. Звук низкий, бархатный, такой чужой в этом захолустье.

— Молодой человек, я по возрасту не могу быть мажором.

— Мажор не про возраст, — парирует Саша, щурясь. — Мажор про состояние души.

— Ты ответишь на вопрос сына? — Виктор делает шаг вперед. Его плечи напряжены. — Кто это рядом с тобой?

О, и я знаю, как я отвечу на этот вопрос.

Увлекательная игра “Танюшка+Герочка=ЛЮБОВЬ” продолжается.

Я кидаю беглый взгляд на Германа. Наши взгляды на секунду пересекаются. В его карих глазах я читаю холодный, хищный азарт и… разрешение. Он ждет моего хода. Ждет спектакля.

Он развлекается.

Ему, похоже, очень скучно жить эту жизнь, в которой есть лобстеры и морские ежи, но нет вкуса жизни.

И я понимаю, что тоже не могу и не хочу представлять Германа как босса. Не перед человеком, который годами унижал меня, выжимал все соки и бросил с тремя детьми на руках.

В груди закипает сладкое, ядовитое желание подразнить его, уколоть, позлить.

Имею право немного пошалить. Моя жизнь тоже до этого момента была унылой и серой, а сейчас сердце бьется часто и дышится глубже.

Я медленно выдыхаю, сглатывая комок нервного кома в горле. Делаю шаг назад, к Герману, и беру его под локоть. Ткань пиджака под пальцами теплая и мягкая. Чувствую под ней твердые мышцы. Прижимаюсь к его боку, стараясь изобразить кокетливую улыбку.

Буся на руках Германа тоже замерла с вражеским пальцем в беззубой пасти. Косится мутными глазами в сторону моего бывшего мужу и тяжело дышит.

Надеюсь, Буся не помрет.

— Виктор, Саш… — голос мой звучит чуть выше обычного, неестественно. — Это Герман, — выдыхаю имя босса так томно, как только умею, — мой… мой мужчина, — Делаю паузу, наслаждаясь напряженным молчанием и на вдохе Сердце отбивает три мощных удара.

Как сладко и приятно представлять Германа “моим мужчиной”. Даже понарошку.

Он — Альфа-самец. Он даже в свои пятьдесят лет пышет тестостероном и силой, и эта сила, эта энергия, эта аура сильного самца цепляет мои женские инстинкты.

Лицо Виктора, как на замедленной съемке, меняется. Сначала просто недоумение. Потом щеки начинают медленно заливаться багровой краской. Он снимает очки, протирает их краем рубашки, надевает обратно, как будто надеется, что это галлюцинация.

— Твой… что? — его голос растерянно хрипит.

— Кто, — поправляет его Герман и идет на грубую провокацию. — У тебя проблемы не только со зрением, но и со слухом.

Герман вытягивает палец из пасти Буси, и затем его рука опускается мне на талию. Тяжелая, теплая, владеющая.

— Мам, ты что, обалдела? — фыркает Саша. Он смотрит на Германа с откровенной враждебностью. — Ты с этим… бородатиком?!

Главное, не засмеяться. Сашка как всегда в порыве неконтролируемых эмоций вместо того, чтобы смачно оскорбить врага, говорит очаровательную нелепицу.

Он с детства всегда был таким.

Короче, перевожу. “Бородатик” на языке моего сына — очень нехороший человек, у которого нет ни стыда, ни совести. и которого он всей душой презирает.

Герман коротко кашляет, и я понимаю, что он тоже с трудом сдерживается от смеха. Потом поворачивает голову ко мне. Его борода касается моей щеки, немного царапает:

— Танюша, случилось то, чего я боялся… Я не понравился твоему сыну.

— Ну, сыновья всегда ревнуют маму…

Герман издает тихое, похожее на урчание «ммм», и его пальцы слегка сжимают мой бок. Он явно получает удовольствие.

Саша издает звук, похожий на то, как будто он подавился жвачкой. Он в ярости.

Прости, сынок, но я на пермию от Германа ивановича куплю тебе игровую приставку.

— Пап, давай набьем ему его бородатую морду! — агрессивно рявкает Саша. — он маму лапает, блин!

— Милый, — шепчу я. — Мама имеет право на личную жизнь

Я вижу, как в глазах Виктора борются злость, непонимание и какая-то жалкая, ущемленная досада.

Он привык, что я — это замученная, вечно уставшая женщина в стоптанных балетках и с пакетом из супермаркета. А перед ним — кто-то другой. Незнакомый.

— Подержи Бусю, душа моя, — Герман вручает мне мою старую рычащую болонку, которая, похоже, не хочет прощаться с сильными и властными руками моего босса.