Но не выйдет, мой дорогой. У меня другие планы. Я не хочу омрачать этот великолепный, прекрасный день мордобоем.

Я прищуриваюсь на Макара, и он в ответ прищуривается. В его глазах вспыхивает немой вызов. Я откладываю вилку, складываю руки на столе и серьезно спрашиваю:

— Ты сам-то невесту не ищешь?

Сашка рядом с Татьяной поперхивается, хватает свой стакан с морсом и делает несколько судорожных глотков. Юля пихает брата локтем в бок и хихикает. Мрачность Макара сменяется легким недоумением, а затем — чисто мужской растерянностью.

— Это не ваше дело, Герман Иванович, — хрипло бросает он.

Я вижу, как Татьяна хмурится, и без труда угадываю ее мысли. Она, наверное, ждет не дождется, когда ее кровиночка, ее Макар, приведет в дом свою девушку. И она, как любая любящая мать, уже готова быть бабушкой и свекровью. Уверен, свекровь из нее получится — замечательная, а бабушка — еще лучше.

— Да, была у него какая-то шлёндра, — сердито вставляет Юля, смотря на меня с чистым, неподдельным негодованием. — Вы знаете, Герман Иванович, сейчас очень тяжело найти приличную девушку.

— Юля, прекрати! — хрипло и зло отзывается Макар и с новым остервенением впивается зубами в котлету, уставившись в тарелку.

— А какие у тебя вкусы к девушкам? — не унимаюсь я, прищуриваясь на Макара еще сильнее. Тот молчит, и я продолжаю его провоцировать. — Тебя, случайно, не интересуют высокомерные, капризные стервы, которые в глубине души — очень ранимые и нежные девочки?

Макар медленно разворачивается ко мне и недоумённо вскидывает бровь. А Татьяна со звонким стуком откладывает вилку и в ярости смотрит на меня:

— Только не говори, что ты решил моему сыночку подсунуть свою дочь!

— Ой, у вас ещё и дочка есть? — охает Юля, округляя глаза.

— Та еще стерва, — зло констатирует Татьяна.

Я киваю, с притворной скорбью соглашаясь.

— Согласен. Она та еще стерва. — Но тут же поднимаю указательный палец вверх, и на моем лице расплывается улыбка. — Но это — при первом знакомстве! В душе она очень добрая, милая и нежная девочка. Просто ей нужен хороший, сильный и заботливый мужчина.

Я перевожу взгляд на заинтересованного Макара.

— Такой мужчина, который сможет приготовить ей котлетки, укрыть одеялом и поцеловать в лобик. И поцеловать даже тогда, когда она яростно и брызгая слюной сопротивляется.

— Герман! — вскрикивает Татьяна. — Я не позволю моему сыну жениться на твоей дочери! Это уже ни в какие ворота не лезет! — Она аж привстает. — Ладно Юля, — она вскидывает руку в сторону дочери, — втрескалась в твоего сына. Она у нас любит сомнительных парней! Но Макару нужна хорошая, добрая, ласковая девушка! А не… не ледяная фурия, которая одним взглядом может убить!

Макар переводит задумчивый взор на Татьяну, и его бровь поднимается еще выше.

Бинго! Я чувствую, что в его мужской душе проснулось жгучее, охотничье любопытство. Ему стало дико интересно, про какую такую стерву мы сейчас ведем речь.

— Как хорошо, что я сейчас ещё не в том возрасте, когда мне ищут жену, — задумчиво жует Сашка и запивает котлету морсом. — Какая обуза.

— И как же зовут вашу… дочь-стерву? — Макар переводит на меня взгляд, и в его глазах я читаю неподдельный интерес.

— Знаешь, Макар, — вмешивается Татьяна, снова опускаясь на стул и придвигаясь к столу ближе, — и имя у неё тоже стервозное. Анфиса.

— И она очень не любит, когда её зовут Фисулей, — широко улыбаюсь я.

— Ну, мне бы тоже не понравилось, если бы меня называли Макаруся, — Макар прищуривается, но в уголках его губ играет чуть заметная улыбка.

— Мне кажется, вы найдёте общий язык, — многозначительно киваю я.

И я чувствую, как Макар расслабляется. Напряжение между нами тае

Теперь он видит во мне того, у кого есть дочка-стерва, которую я, как любой нормальный отец, пытаюсь поскорее и повыгоднее пристроить в хорошие ручки.

И всем этим разговором я показал Макару, что признаю егомужское достоинство, его мужскую ценность. Настолько признаю, что готов даже видеть в нем своего зятя.

— Герман, сволочь ты бородатая, — почти беззлобно шипит в мою сторону Татьяна.

Я разворачиваюсь к ней, подаюсь всем корпусом через стол и шепчу так, чтобы слышали только мы двое:

— А раз ты так яростно возмущаешься, то сама понимаешь, что Макар — единственный, кто вполне может справиться с моей Анфисой.

— Я верю, что ничего у него не выйдет, — фыркает Татьяна и с новым энтузиазмом берется за вилку.

Я следую её примеру и накалываю последнюю, остывшую, но все так же божественную котлету.

Через десять минут я, сытый, довольный и благодарный всему миру, откидываюсь на спинку своего стула, складываю руки на забитом животе, прикрываю глаза и громко, блаженно выдыхаю.

— Это было… божественно.

Я замолкаю и, кажется, на секунду проваливаюсь в блаженную дремоту. Открываю глаза и вижу, что Татьяна уже стоит рядом и касается моего плеча.

— Вставай. Пошли.

— Что, — кокетничаю я, приоткрыв один глаз. — Ты меня уже выгоняешь? Котлетами накормила и выгоняешь? Негостеприимно.

Сашка тем временем кидает по половинке котлеты Бусе и Казанове под стол. Те с громким, чавкающим урчанием накидываются на угощение. Татьяна хмурится на эту вакханалию и повторяет тверже:

— Вставай.

А после разворачивается и неторопливо идет прочь из кухни. Я с преувеличенно тяжелым вздохом поднимаюсь.

Следую за Таней, мысленно готовясь к прощанию. Наверное, она права. Пообедал — уходи. Не стоит быть тем назойливым гостем, от которого все устали.

Во мне должна остаться для этой женщины хоть какая-то загадка, а не образ обжоры-прилипалы.

Но она идет… Она идет не в прихожую, а в сторону одной из комнат. Останавливается перед белой лакированной дверью, открывает ее и, обернувшись, строго командует:

— Заходи.

Я заглядываю внутрь. Небольшая, но уютная спальня в приятных бледно-розовых и кремовых тонах. На подоконнике — герань, на стене — вышитая картина, на аккуратной табуретке — сложенный домашний халат. Я понимаю, что Татьяна привела меня в свою спальню.

Я оглядываюсь и расплываюсь в самой наглой улыбке.

— Танюша, — шепчу я, поддаваясь к ней ближе, — даже детей не стесняешься? Сразу после обеда? Я, конечно, не против, но…

Татьяна с тихим и угрожающим щелчком закрывает за нами дверь, скрещивает руки на груди и, глядя на меня властным, хозяйским взглядом, отчеканивает:

— Раздевайся. И ложись.

— Ох, Танюша, какая ты шалунья…

Герман говорит это хриплым, нарочито томным голосом и медленно, с преувеличенной театральностью, расстёгивает верхние пуговицы своей дорогой, но помятой рубашки.

Его взгляд пристален, он, конечно, думает, что выглядит сейчас невероятно сексуальным и неотразимым греховодником.

Но реальность куда прозаичнее. У него от недосыпа заплетается чуток язык, глаза подёрнуты пеленой сонливости, а улыбка выходит не соблазнительной, а кривой, немного глупой, прямо как у пьяного.

— Мне все же немного совестно перед твоими детьми, — добавляет он, будто вспомнив о приличиях, и окончательно распахивает рубашку.

Я не свожу с него взгляда и лишь тихо вздыхаю.

Конечно, я смущена. И, конечно же, линия его мощной, покрытой легкой сединой груди, и рельеф напряжённого живота с выступающими кубиками будоражат во мне женское волнение.

Оно, горячее и сладкое, шевелится где-то внизу, но сейчас оно не может конкурировать с другим, более сильным чувством — материнской, женской заботой и лёгким беспокойством.

Мужчина передо мной — как большой, уставший ребёнок, который хочет казаться взрослым и опасным, а сам едва стоит на ногах от усталости и недосыпа.

Возраст у нас сейчас такой, что одна пропущенная ночь может свалить с ног.

Герман медленно стягивает с себя рубашку, поигрывая мышцами и приподнимая брови, и с размаху, как герой бразильского сериала, откидывает её на спинку моего старенького кресла.