— Иди ко мне, моя тигрица, — хрипло заявляет он, и в его голосе слышны помехи от усталости.

Я делаю шаг вперед, скрещиваю руки на груди и говорю твёрдо, словно врачь-реаниматолог:

— Раздевайся и ложись в кровать.

Он замирает с приоткрытым ртом.

— Хорошо, — вдруг соглашается он, и в его глазах вспыхивает азарт. — Для тебя я побуду сегодня послушным мальчиком.

Он лихо и размашисто расстёгивает ремень, и пряжка с громким, властным «клац» отскакивает в сторону. А после одним резким, почти бравадным движением расстёгивает ширинку.

Я сглатываю. По моим плечам и спине бегут предательские волны мурашек. Внизу живота по-прежнему сладко ноет, сжимаясь в тугой, тёплый комок.

Но нет, Таня, сейчас не время для этих горизонтальных игрищ. У меня на Германа совсем другие, куда более практичные планы.

Герман спускает брюки до половины мускулистых бёдер, и они, подчиняясь гравитации, тяжело соскальзывают на пол

И вот он уже стоит посреди моей скромной спальни в носках и чёрных трусах-боксёрах, туго обтягивающих его мощную фигуру.

Он возбуждён, это очевидно. Мой взгляд на секунду задерживается на выпирающем бугре, «солдате в полной боевой готовности», но усилием воли я поднимаю глаза на лицо Германа.

— Ложись, — повторяю я, указывая взглядом на застеленную кровать.

Герман недоумённо моргает. Он явно не понимает, что за странную игру я затеяла. Он вскидывает бровь, ожидая продолжения банкета. Я опять снисходительно вздыхаю, будто уставшая мать, и прохожу мимо него к кровати. Он резко хватает меня за запястье. Его пальцы горячие и цепкие.

Я останавливаюсь и строго, без улыбки, смотрю на него.

— Отпусти.

Он повинуется, разжимая пальцы, и растерянно бормочет:

— Танюша, что ты от меня хочешь?

Я подхожу к кровати, откидываю одеяло, разворачиваюсь к нему, отступаю на шаг и вновь, как сержант на плацу, командую:

— Ложись.

— Да ты у меня диктаторша, — хмыкает Герман, но в его глазах уже нет прежней уверенности. — Ну хорошо, давай сыграем сначала в твою игру. — Он улыбается шире, пытаясь вернуть себе утерянные позиции. — Но учти, потом я побуду диктатором.

Я в ответ лишь терпеливо киваю, как кивают капризному ребенку, который вот-вот уснёт. Он садится на край кровати, пружины под ним жалобно скрипнут. Он поднимает на меня взгляд — уставший, вопрошающий.

— Ложись, — говорю я в третий раз, и в моём голосе уже звучит не приказ, а мягкое, но неумолимое убеждение.

Он с обречённым видом валится на спину. Я накрываю его одеялом с головой, а потом оттягиваю край до самого подбородка, как делала Сашке, когда он был маленьким. Наклоняюсь над ним, чувствуя, как от него пахнет дорогим парфюмом, смешанным с запахом котлет, и шепчу ему прямо в ухо:

— А теперь закрывай глаза.

Герман, прежде чем подчиниться, смотрит на меня сквозь прищуренные веки, пытаясь разгадать мой замысел. Но силы уже покидают его. Он с глубочайшим, почти стонущим выдохом закрывает глаза. Я выжидаю несколько секунд, наблюдая, как его лицо начинает расслабляться.

— А теперь спи, — приказываю я тихо.

Он глубоко выдыхает, переворачивается набок, прячет ладони под подушку, елозит колючей бородатой щекой по прохладной хлопковой наволочке и делает ещё один глубокий, утробный вдох.

— Божечки, — выдыхает он, и на его губах расплывается блаженная, детская улыбка. — Теперь я понял тебя… Хитро, Танюша… Хитро… Обезвредила…

И буквально за секунду его дыхание становится ровным и тяжёлым. Он ныряет в дремоту.

Я стою над ним несколько мгновений, поправляю одеяло на его могучих плечах, сглаживая складки. Затем на цыпочках, стараясь не скрипеть половицами, двигаюсь к двери.

— Танюша... — сквозь сон, густым, почти неразборчивым шёпотом, произносит он.

Я замираю у порога, положив руку на холодную металлическую ручку.

— После такого я теперь точно женюсь на тебе.

Я обхватываю ручку покрепче, чувствуя, как по моим губам расползается улыбка, и так же шёпотом отвечаю в полумрак комнаты:

— Ну, если я пустила тебя в мою кровать, то, вероятно, я готова, чтобы ты на мне женился.

— Мне так хорошо... Очень давно не было... — бормочет он уже почти без сознания и окончательно проваливается в сон, издавая тихий, довольный вздох.

Я бесшумно прикрываю за собой дверь, и в коридоре, прислонившись к стене, меня ждёт Юлька. На её лице — смесь любопытства и умиления.

— Уложила? — шепотом спрашивает она.

‍— Да, уложила, — выдыхаю я, чувствуя, как с плеч спадает всё напряжение. — Пришлось чуток повоевать.

— Мам... — Юля делает ко мне шаг. А потом она внезапно крепко обнимает меня, прижимаясь щекой к моему плечу, и горестно шепчет: — Папа такой дурак, что потерял тебя. Ты же такая у нас хорошая.

Она отстраняется, заглядывает в мои глаза, и я вижу в них не детскую восторженность, а взрослое, осознанное понимание. Она тихо говорит, и в её словах звучит твёрдая уверенность:

— Ну, раз наш папа не оценил своё счастье, то теперь это счастье точно оценит Герман Иванович. Он вроде не совсем дурак.

— Дурак, — улыбаюсь я, — но не такой, как твой папа.

Я только-только разобрала посуду. Воздух на кухне густой, теплый, пропитанный ароматами специй и жареного мяса. Мне сейчас так хорошо, что улыбка не сходит с губ.

И я даже подпеваю себе под нос. Я очень и очень давно этого не делала.

Я протираю стол тряпкой, смывая крошки и капельки жира, и вдруг слышу настойчивый, резкий звонок в дверь.

Делаю ставку, что это приехал Аркадий.

Подхожу к двери, вытирая мокрые руки о полотенце, которое затем закидываю на плечо.

Через глазок вижу Аркадия.

Я оказалась права.

Стоит, засунув руки в карманы брюк. Лицо напряженное, взгляд бегает по стенам подъезда.

Я крепко сжимаю ручку двери, делаю глубокий вдох и распахиваю ее.

— Ну, привет, — говорю я, и голос мой звучит устало, но с вызовом. — Явился, не запылился, — хмыкаю.

Аркадий переводит на меня темный взгляд, в котором я узнаю Германа. Он явно не ожидал такого приема.

— Отец у вас? — спрашивает он без лишних церемоний, пытаясь заглянуть мне за спину.

— У нас, — подчеркиваю я, перекрывая ему обзор своим телом. — Только он спит.

— Спит? — Аркадий искренне удивляется, и его бровь ползет вверх.

Кажется, он не представлял, что его могущественный папаша способен на что-то столь простое и человеческое, как послеобеденный сон.

— Да, — киваю я, чувствуя, как на губы наплывает самодовольная ухмылка. — Плотно пообедал и теперь спит. — Я с вызовом прищуриваюсь, впиваюсь в него взглядом. — А ты, что, против?

Аркадий опешив от моего агрессивного напора, моргает, хмурится, его уверенность на секунду тает, и он растерянно качает головой.

— Нет, не против, — делает он паузу, и в его глазах я вижу нерешительность.

И я вдруг понимаю. Он пришел сюда не ради отца. Он пришел ради Юли.

Я тяжело вздыхаю, сдаваясь. Что тут поделаешь? Дам я Аркадию шанс, раз решилась довериться его отцу.

— Юля пошла выгуливать Бусю и Казанову, — говорю я, и сразу вижу, как глаза Аркадия вспыхивают азартом, словно у охотничьей собаки, учуявшей дичь.

Он делает шаг вперед, весь внимание.

— И где она обычно гуляет?

— Обычно она гуляет чуть дальше футбольного поля.

— А футбольное поле где? — уже торопливо спрашивает он.

Я ленясь указываю рукой в сторону коридора.

— Иди на север от детской площадки. Там будет помойка. Потом турники, а там и футбольное поле. Не промахнешься.

Аркадий тут же разворачивается, готовый ринуться в погоню, но в последний момент останавливается и оглядывается на меня. В его взгляде — тень неуверенности, почти что просьба о разрешении, которое ему на самом деле не нужно.

— А вы не против? — все же выдавливает он.

Я невесело усмехаюсь.

— Ну, если я против, это что-то поменяет?

Аркадий хмыкает, и в его улыбке проступает та же чертовская самоуверенность, что и у его отца.