Трудимся слаженно, как настоящая команда: я формирую, Полина жарит. Окно приоткрыто, но дом все равно наполняется сладковатым чадом.

Поворачиваюсь к Полине:

— Кажется, я влюбилась.

Она сначала застывает, потом вращается вокруг своей оси и, не сдержавшись, выпаливает:

— Я так и знала, что ты голову с ним потеряешь!

Звук ее голоса разносится по квартире, и мы обе вздрагиваем. Полина тут же зажимает рот обеими руками.

— Прости, прости! — шепчет сквозь пальцы. — Но боже, Тайна, ты светишься. И это прекрасно. Но это катастрофа! Мы в дороге, у нас концерт, у нас контракт! — Она топчется на месте, зажимает голову ладонями. — А если вы перегорите? А если поссоритесь? Ох, я так за тебя рада! Но это такой ужас! Но я так счастлива! Но кошмар, конечно…

Она бросается обнимать меня, и мы обе чуть не валим миску с тестом. Сырники подгорают, и мы смеемся, как будто нам снова по десять лет.

Сначала папа с Машей выходят на запах. А потом я слышу шаги в коридоре, и сердце сжимается. Жду. Сейчас появится он. Умираю от того, как хочу обнять Славу, и от того, что не знаю, как лучше это сделать. Но вместо веселого и отдохнувшего Шумки выходит кто-то совсем другой: бледный, хмурый, с телефоном у уха.

— Тише, тише, тебе нужно успокоиться. Пожалуйста. Ты просто волнуешься. — Он медленно выдыхает и на мгновение прикрывает глаза. — У тебя все получится, я обещаю. Ты невероятная!

Он не поднимает взгляд, даже не смотрит на меня. А я сверлю его глазами. Смотрю и чувствую, как в груди начинает бушевать ревность. Еще вчера Слава смотрел на меня так, будто я драгоценный клад, помеченный крестиком в его карте сокровищ. А сейчас он нашел себе другой «золотник». Внутри все закипает.

Я не сижу, а ерзаю, переставляю чашку с места на место, кручу ложку, меняю позу каждые тридцать секунд. Что-то словно зудит под кожей. Папа это видит, пытается отвлечь меня: щекочет, дурачится — я гляжу на него исподлобья. Треплет за пучок — я отстраняюсь. Как маленькой, сует сырник мне в рот — и тут я взрываюсь:

— Пап, ну что ты меня дергаешь! Мне так скоро придется в неврологический диспансер обратиться.

Папа старается отшутиться:

— А вон Славка у нас прямо психотерапевт на выезде. Шумка! Бросай свою телефонную сессию и дуй сюда! Следующий пациент на очереди.

Я в ярости поднимаю голову.

— Ты совсем уже?

— Шутка не удалась?

— Сразу ясно, что в нас с тобой течет разная кровь! — Я поднимаюсь, голос срывается. — Родной отец, завидев, что ребенок нервничает, подставил бы плечо, раскрыл бы жилетку. Тебе же в кайф только высмеивать меня!

В комнате становится тихо, как на похоронах. Маша замирает у кофемашины. Полина роняет вилку. Федя случайно прикусывает язык и скулит, как щенок. Слава возвращается в кухню и вопросительно поднимает брови. Хвала небесам, он ничего не слышал. Мне хочется провалиться сквозь землю, убежать, раствориться. Что я и позволяю себе сделать.

Закидываю на плечо дорожную сумку, хватаю панду и, с трудом волоча ее перед собой, вываливаюсь во двор. Начинаю укладывать вещи: хлопаю дверьми, пыхчу. Все внутри кипит. Поджилки дрожат, мелочи валятся из рук, игрушка никак не влезает в салон, и я злюсь еще сильнее.

Федя находит меня первым. Он молчит, только помогает разобраться с багажом. Потом появляется Полина, что-то тихо и невнятно щебечет. Я на пределе и стараюсь не слушать ее, чтобы, не дай бог, не поссориться. Слава появляется вслед за ребятами, набрасывает на меня свою куртку и нежно пристегивает Панду-Лаванду ремнем безопасности. Она поедет у окошка, и ее можно использовать как подушку.

Шумка так и не понял, что за скандал разразился на кухне, и просто старается быть полезным. А я хочу исчезнуть. Маша деликатно провожает нас, по-взрослому заводит с Федей разговор о трафике в Москве и о выезде из города, раскладывает по сиденьям легкие перекусы.

Папа выходит позже всех. Он не приближается ко мне, ведет себя осторожно, боится заговорить, и это выбешивает меня еще больше. Хочется, чтобы он просто обнял меня, все исправил, все забыл. Ну почему он этого не делает? Молчит, сторонится.

— Быстрее бы я уехала, да? Никчемная ошибка природы, которая портит твою идеальную жизнь. Что, я даже прощального поцелуя не заслуживаю?

— Тай, иди сюда, — зовет он спокойно и протягивает руки. — Я думал, тебе нужно побыть одной.

Отталкиваю его и запираюсь в машине.

День проходит в тумане. Буквально. Осадки не прекращаются от Москвы до Воронежа, дорогу заволокло густой пеленой. Половину пути мы молчим. Полина с Федей пытаются разрядить обстановку, включают музыку, шутят, но быстро сдаются. Теперь в салоне гробовая тишина, капли дождя бьют по стеклу. Шумка уже много часов не расстается с телефоном, неустанно ковыряется в соцсетях. Пару раз он встречается со мной взглядом, но не роняет ни слова. Я тоже молчу. Где-то между Тулой и Богородицком у него начинает течь кровь из носа.

— Ого! Вот это фонтан! Остановиться? — Федя с неподдельной тревогой косится на друга и принимает решение вдарить по тормозам. Слава закрывает лицо руками, поднимает голову. Я тянусь к аптечке. Полина — за салфетками.

— Все нормально. Так в последнее время бывает. От духоты или нервов. Пройдет!

Но я вижу, как он бледнеет.

— Действительно, жарко в салоне, я окна не открывал, чтобы вас не продуло, а кондиционер включать вообще боюсь. Давайте воздухом подышим? — предлагает Федя. — Дождь как раз прекратился.

Куролесов сворачивает по проселочной дороге в сторону луга, Полина вытаскивает какие-то пакеты, стелит на них плед, мы садимся у края поля. Перекус выглядит привлекательно: хлебцы, сыр, помидоры. Мы голодные и утомленные, но впервые за день чувствуем, что можно дышать. Молча наблюдаем за коровами и козами, жуем, почти передразниваем их.

Машинка пыхтит на расстоянии — маленький железный зверек, уставший, но самый любимый. Из-за стекла на нас грустно глядит панда. Курьезно. Смотрим на поле, вдыхаем свежий воздух полной грудью, как вдруг чуть поодаль вырисовывается цветастая дуга.

— Радуга! — первой вскакивает Полина, хватает телефон, но потом передумывает, опускает руки и просто смотрит, как яркая подкова разверзается над полем. Один ее конец упирается в обочину, другой — в туманную лесную даль.

Мы все замираем. Даже Федя перестает жевать.

— Чтобы увидеть радугу, нужно пережить грозу. — Он откусывает тост и смотрит на меня. — Ну что, Нотка-хмурая-погодка, буря нас миновала?

Закатываю глаза и кидаю в Федю помидор черри. Тот ловит его ртом на лету.

Слава поднимается и подает мне обе руки.

— Идем скорее, — говорит он. — Если верить преданию, в основании радуги можно найти сокровище!

И впервые за целый день я позволяю себе улыбнуться, настолько нелепо звучит его высказывание. Мы несемся по влажной траве, осока щекочет щиколотки, джинсы промокли до колен. Слава бежит чуть впереди, оборачивается, поддразнивает меня. Мы останавливаемся у самого перелеска, справа крутой песчаный берег, под ним неглубокая речка. Слава крутится на месте, ищет ориентир.

— Тай, как думаешь, что будет в сундуке? Золото, бриллианты или конфеты?

— Слав, ты в своем уме? — Я тяжело хватаю воздух, но смех пробивается сквозь сбитое дыхание. — Максимум, что тебе тут светит, — подцепить клеща!

Он раздвигает руками кусты, делает шаг ближе к воде и победно ликует. Светится, как ребенок, который вытянул игрушку в автомате. Его голос дрожит от возбуждения, глаза блестят. Он будто на секунду теряет рассудок.

— Тай, Тай! Иди сюда скорее! Я нашел! Я правда нашел!

— Играешь на публику, Шумка, — фыркаю я, закатив глаза и скрестив руки. Но мне интересно! Иду на его голос. — Давай-ка к машине двигаться, пока Федя не укатил без нас.

— Ну же, доверься мне! — почти умоляет он.

Подхожу к краю. Слава уже спрыгнул в овраг и теперь берет меня на руки. Спускает вниз осторожно, будто я фарфоровая. Не спеша, шаг за шагом, мы пробираемся к краю влажного откоса. Его ладони крепко держат меня за талию, и я ощущаю, как все в этом мире теряет смысл: важно только это мгновение, только это прикосновение. В груди тут же просыпается трепет, меня бросает в жар. Внутри будто разливается мягкий свет.