Питаюсь их любовью, вниманием, временем, а пользы от меня никакой.

Говорят, любить — значит больше думать о том, что ты можешь отдать, чем о том, что можешь получить. А я только беру. Беру, беру и требую еще больше. Подавайте мне любовь, веру, уважение, поддержку. А сама тем временем даже не на сто процентов родная этой семье.

И вот теперь, после всех сцен, что закатила близким, я прячусь у Феди, как у Христа за пазухой. Скукожилась в тепле, пока дома за меня переживают. Как я устала от самой себя!

Федя появляется так тихо, что я его не сразу замечаю. Протягивает кружку.

— Какао с зефирками, — сообщает он. — По одной на каждый нервный срыв.

Я хмыкаю сквозь слезы и выдавливаю:

— Спасибо.

Федя снова исчезает за книжными полками, а я делаю глоток. Шоколад разливается по телу и наполняет теплом.

Вытаскиваю тетрадь. Алгебра. Пора браться за голову, иначе я и школу с такими темпами не закончу.

Никогда бы не подумала, что именно уравнения вернут меня в строй. Задачи, примеры, формулы — все это как луч солнца в темном лабиринте. Иду на свет и чувствую: пульс выравнивается. Вдалеке хлопает дверь, звенят колокольчики над входом, уютный магазинчик живет своей жизнью.

И тут в читальный зал заходит Слава. Я поднимаю глаза выше — он стоит в проходе. Куртка расстегнута, лицо встревоженное. Мешки под глазами, взгляд будто затуманен. Опускается в кресло напротив, не произнося ни слова. Достает учебник по физике и тоже принимается за домашку. Погружаясь в учебу с головой, он пытается заглушить душевную боль. Прямо как я.

— Ага! — раздается голос Феди. — Два какао в одни руки не выдаем, но в данном случае… делаю исключение.

Он ставит передо мной новую кружку, а затем и Славке вручает горячее лакомство. Мы улыбаемся.

— Целебный эффект. Проверено. Разрешено к применению в клинически плачевных случаях.

И правда, с каждым глотком все как-то становится легче. Слава кидает на меня внимательный взгляд.

— Ты что, плакала?

Сжимаю пальцы вокруг кружки.

— А ты что, из дома сбежал?

Он кидает в меня зефиркой.

— Сбежал. На пару часов. Ушел, чтобы не поссориться с бабушкой окончательно.

— А я просто… устала. От себя. От того, что только создаю всем проблемы.

Он не перебивает, слушает внимательно. Чуть наклоняет голову, и его кучеряшки падают на красивое лицо, озаренное тусклым светом торшера.

— Понимаю. У меня так же, — тихо говорит Слава.

Не свожу с него глаз. Он ведь всегда такой жизнерадостный, с шутками, с гитарой, с оптимизмом. Слав, ну с тобой-то что стряслось?

— Умеешь хранить секреты? — не могу поверить, что это сорвалось с моих уст.

— Умею. Правда, они иногда всплывают в текстах песен, но я всегда добавляю приписку: персонажи выдуманы, совпадения случайны.

— Моя мама умерла, ты, наверное, знаешь. По школе, похоже, пустили рассылку — я не могла и шагу, ступить, чтобы кто-нибудь не выразил соболезнования.

— Все верно: психолог буквально забрасывал нас наставлениями. Мне очень жаль, Тайна. — Шумка смущенно опускает глаза.

Вожу пальцем по ободку чашки.

— А сегодня я узнала, что и папа мне не родной.

У Славы отвисает челюсть, а я продолжаю:

— Восемнадцать лет назад мама влюбилась и ушла к другому. Забеременела. Но тот мужчина отвернулся от нас еще до моего рождения, и тогда папа, позабыв о предательстве, принял нас обратно. Не упрекал маму, растил чужого ребенка, как родную дочь.

Шумка замирает. На его лице даже не удивление, а зарождающаяся паника: дыхание перебито, глаза расширяются. Слава откидывается в кресле и сцепляет руки на груди, будто пытается обнять самого себя.

— Ты серьезно?.. — произносит он почти шепотом.

Киваю и чувствую, как все внутри закипает.

— А знаешь, что самое паршивое? — говорю быстро, голос дрожит. — Вместо того чтобы поведать мне правду, рассказать, кто я такая и откуда родом, мама оставила мне список нелепых детских желаний! Каждый раз, как я выполняю одно, получаю от нее видеопослание. И пока ни в одном из них мама не призналась в содеянном!

Я достаю учебник по музыке, вытаскиваю записку, держу ее в руке, и меня начинает трясти.

Слава трет лоб, прикусывает губу, не может подобрать слов. Только смотрит на меня десяток секунд.

Теряю самообладание и в ярости пытаюсь разорвать лист на клочки. Полиэтиленовый файлик противостоит натиску, и Слава успевает отобрать у меня памятную записку.

— Ты, наверное, не в курсе… — разглаживая рукописное послание мамы, произносит он. — Мои родители погибли, когда мне было тринадцать.

Я открываю рот и тут же прижимаю руки к лицу. С уст хотят сорваться слова: «бедный мальчик», но я прикусываю язык. Так вот как у окружающих рождается столь ненавистное мне сострадание? Люди делают это из большой любви… Хочу обхватить Славу руками и сидеть с ним в обнимку.

— Они были музыкантами. Возвращались с гастролей, когда со встречной полосы сошла фура. Все случилось мгновенно. Мы с бабушкой ждали дома — и не дождались. В память о них остались хиты, демо-записи, черновики песен, но у родителей не было времени поразмыслить над прощальным письмом для меня. Я отдал бы все, чтобы получить подобное послание. Позволь сохранить для тебя рукопись мамы? Мало ли, позднее взглянешь на вещи другими глазами.

Мне нечего сказать. Как же больно! Выдаю кряхтящий вздох и киваю. Пусть заберет лицемерные мамины записи, мне они точно не нужны.

— Бабушка у меня классная, она очень современная, шарит во всех трендах, но музыку она ненавидит. Считает, это то, что погубило ее семью. Вот почему она никогда не подпишет мой контракт. Не знаю, на что я надеялся, участвуя в конкурсе в этом году. Попробую снова, когда мне исполнится восемнадцать.

— Ох, Слав, мне очень жаль! Я ничего не знала о твоих родителях! — Я обхожу его сзади и крепко сжимаю в объятиях. — А с конкурсом разберемся! Есть идейка!

Из магазина долетает грохочущий звук. Раздается хриплый Федин возглас. Затем — треск, дребезжание. Что-то падает и бьется о кафель.

Слава резко встает, я поднимаюсь тоже.

— Оставайся здесь.

Я не слушаюсь и след в след шагаю за ним.

— Тайна! Я не шучу, иди к запасному выходу! — рычит на меня Слава, прежде чем нырнуть в магазин.

Я пропускаю его слова мимо ушей и бегу по пятам.

Картина, которая перед нами разворачивается, заставляет сердце сжаться. Какой-то верзила держит Федю за грудки́ («держит за грудки́» — устойчивое выражение, описывающее агрессивное физическое воздействие, захват оппонента за одежду в области груди). В зале еще двое чужаков: головастик и долговязый. Их лица затянуты в балаклавы, видно только глаза. Периодически двое приспешников вопросительно поглядывают на главаря. Долговязый толкает витрину — сувениры сыплются на пол. Другой персонаж, с непропорционально большой головой, колотит по батарее бейсбольной битой. Нагнетает ужас. По башке бы ему настучать.

— Ну привет, Федор Дуролесов.

На первый взгляд кажется, что магазинчик подвергся разбойному налету. Но амбал коверкает Федино имя, и я понимаю: они знакомы.

— Ну чего притих, уродец? Разве не ты здесь главный искусствоведующий?

Федя, обнажая чуть окровавленные зубы, ухмыляется:

— Правильно: искусствовед. Что, Никит, читать так и не научился, вот и бесишься?

Верзила рывками встряхивает Федю над прилавком, затем швыряет о край массивного стеллажа и перехватывает за шиворот. Федя ударяется плечом, втягивает воздух, губы чуть дергаются, но глаза не моргают: страх уступает место упрямому достоинству. Да, он напуган, но ни за что не позволит троим мерзавцам увидеть, что его броня дала трещину.

— Умничай, умничай… Думал, раскрыл пасть, слил ментам, что это мы подпалили школьный спортзал, и выйдешь сухим из воды? Из-за твоего «правдолюбия» меня вышвырнули из школы, в личное дело влепили привод, а потом я целый год горбатился на исправительных работах. Теперь работу днем с огнем не сыщешь, так что бабло отстегивать будешь ты. Открывай кассу, — рычит главарь, кивая на аппарат.