Один мой приятель как‑то обмолвился:

— Ив, у тебя сказочное имя, звучит, словно ты княжна из затерянного мира.

Это вызвало в моей юношеской душе небывалый восторг и ощущение чуда. У меня сказочное имя — Ивана Стужева!

— Да… Для этих мест моё имя звучит странно, — продолжила я стоять, убрав руки за спину. Напряжение от всего пережитого за этот день не отпускало, внутренняя дрожь продолжала волнообразно тревожить тело.

— Сядь уже, — сдавленно процедил он и указал пальцем на диван. — Не стой, как наказанная.

Он взглянул на меня, как удав на грызуна: резкое движение — и меня нет. Я села на указанное место, на самый край. В стрессовых ситуациях у меня всегда мёрзли руки, и я неосознанно их растирала, мысленно отстраняясь от происходящего, погружаясь в глубокие слои апатии. Всё моё внимание сосредоточилось на холодных пальцах. Разглядывать убранство в полумраке не было ни сил, ни желания.

— Откуда ты? — возвращая меня в реальность, продолжил Ловец.

— Из Залькрайна, — полушёпотом, нехотя ответила я, выражая неестественное спокойствие. — Из пансиона Святой Стефании, выпустилась в этом году.

— Кто родители? Знала их? — не унимался он.

Какой сложный вопрос для меня. Сколько раз задавала его себе. Он болью проходил через солнечное сплетение, прямо в область сердца. Никто меня не искал, на матушкины запросы никто не отвечал — словно меня никогда не было.

Сколько раз я сама хотела найти на него ответ.

Кто моя несостоявшаяся мать? Не поющая мне колыбельных песен; не заплетающая мне косы; не собирающая на первое свидание; не подарившая мне нежность и любовь.

Кто мой несостоявшийся отец? Не державший меня за маленькую ладошку; не защитивший от соседнего мальчишки; не посмотревший сурово на моего первого парня; не подаривший мне надёжность и опору.

Кто мои не состоявшиеся родители?

— Нет, я их не знала, — голос мой дрогнул; в этот момент мне захотелось расплакаться от жалости к самой себе.

— Тогда откуда такое имя? — лениво встал с кресла, обошёл стол и уселся на его край.

— Долгая история, — сделала глубокий вдох и на выдохе прикрыла глаза.

— А мы не торопимся, — развернулся к резному стакану из зелёного камня с гравировкой в виде парящего в небе сокола и достал стоявшую в нём ручку.

— Меня нашли зимой, возле приюта. Матушка Светалина рассказывала, что в тот день стоял жуткий мороз. Она нашла меня возле хозяйственных ворот, возвращаясь из пекарни. Заметила корзину, а в ней небольшой свёрток. Если бы не матушка, мы бы с вами сейчас «мило» не беседовали.

С «мило», я, конечно, погорячилась.

Вспомнила, как Матушка рассказывала эту историю, и в груди потеплело. Она всегда благоговейно закатывала глаза и приподнимала ладони к небу, обозначая таким образом, что это для неё — дар небес.

Скучаю по ней… Скучаю по нашим посиделкам… и по её морщинистым тёплым рукам, которыми она перебирала пряди моих длинных волос, когда рассказывала свои завораживающие истории на ночь.

— Когда свёрток развернули, вы, наверное, уже догадались, — глянула на него с грустной ухмылкой, — нашли меня.

— Дальше.

— Текст записки, которая была при мне, расплылся от растаявшего снега. В ней сохранилась только дата моего рождения, а имя, к сожалению, нет. Может, меня звали Натали, Кейт, а может, Эммой? Настоящее уже не узнать…

Он слушал внимательно, хмурился, крутил в пальцах ручку. Я наблюдала, заворожённая этим действием, и продолжила свой рассказ:

— Матушка даровала мне новое имя… Не могли бы вы угостить меня чаем? Не могу согреться, мёрзнут руки, — не ожидая от себя, протараторила я, раскрывая ладони.

Он замер, перевёл взгляд на мои руки и несколько секунд удерживал его, затем резко оттолкнулся, бросил небрежно ручку на стол и молча вышел из кабинета.

Я осталась сидеть на диване. Рядом со мной по‑прежнему валялась потёртая куртка Ловца. Откинулась на спинку, давая телу немного расслабиться — особенно спине — и погрузилась в собственные раздумья.

События сегодняшнего дня кадрами кинофильма всплывали в моей голове: удар в грудь… падение… боль… и сине‑серые глаза. Больше ничего не помнила. Круговерть тревожных мыслей не унималась, не желая мириться с новой для меня реальностью. И снова по‑новому: удар… падение… боль… мгла… и сине‑серые глаза.

Что будет дальше? И почему должна жить здесь?

Взгляд блуждал по старинному кабинету, выхватывая детали интерьера, погружённые в полумрак. Сфера мира с материками и континентами, удерживаемая на подставке в виде ладоней с надписью «Мир в моих руках». А мастер, создавший сферу, был весьма весёлым человеком.

Светильник на стене в форме трёхлистной королевской лилии проливал тусклый свет на портрет седовласого мужчины с «острым» взглядом, от которого невозможно спрятаться в пределах этого пространства. Он словно подтверждал статус: «Хозяин кабинета — я».

Ловец появился спустя треть часа, неся в руках красный поднос, который совершенно не вписывался в стиль окружающей обстановки. На нём стоял пузатый фарфоровый заварник цвета слоновой кости с трещиной на крышке, две чашки с розочками на боку и металлическая конфетница с россыпью цветной карамели.

«М‑да, всё‑таки брутальные мужчины с подносами в руках выглядят нелепо», — мелькнуло у меня в голове.

Он шагал осторожно, удерживая свою ношу. Медленно прошёл мимо меня и бросил через плечо:

— Нечего на меня так глазеть, горничных и служанок в доме не держим. Хочешь чай — двигайся к столу. Стул захвати возле шкафа.

Ничего не сказав в ответ, я встала и придвинула стул к столу из указанного места. Села на свободное место, сложив ладони между коленей в надежде согреть.

Он поставил поднос на край стола, сдвинул лежащие на нём бумаги в угол, убрал брошенную ручку в стакан и разлил горячий чай по чашкам — одну поставил напротив меня.

Я потянулась за «теплом».

— Постой, — остановил он коротким словом и стремительно оказался возле дивана, где лежала его куртка. Из кармана вынул два маленьких флакончика. — Та‑а‑а‑к… Это обезболивающее, — две капли микстуры упали в мою кружку. — Это у нас, — прочитал, прищурившись, — успокоительное, — одна чайная ложка утонула в моём чае.

Затем кивнул головой, как бы говоря: «Угощайся». Обратно в кресло не сел. Со своей чашкой в руке он спокойно ходил из угла в угол, напоминая древнего философа:

— Ну что, закончим погружение в твои тайны?

— Нет никаких тайн. Что знаю, то и рассказываю, — обхватила чашку двумя руками и вдохнула…

Ароматный чай, как спасительная сыворотка от всех невзгод и жизненных неприятностей… Первый глоток — и я замерла от удовольствия. А может, от микстур. Сейчас уже не важно.

— Может, скажешь, как тебя зовут? — на «вы» обращаться к нему не стала, копируя умышленно его пренебрежительную манеру общения.

Не знаю, откуда взялась смелость. Возможно, это целебное свойство моего чая? Хм…

Он остановился, развернулся ко мне всем корпусом. Чашка в его руке казалась маленькой экзотической птичкой на огромном дереве.

— Элай. Для друзей и близких — Эл, но в этот круг ты не входишь, поэтому для тебя — первый вариант. Расскажи про Светалину, откуда она? — и сделал глоток.

«Не Светалина, а Матушка Светалина», — мысленно поправила я. Для некоторых невеж и зазнавшихся «как бы» аристократов — судя по пыльной галерее портретов знатных мужчин и женщин в древних нарядах, сопровождавших нас весь путь до кабинета. И если взять от каждого по маленькой чёрточке, сложится образ моего нового знакомого. Ловец действительно был знатным эйром, хотя выглядел как обычный простолюдин.

— Она прибыла на службу в наш пансион из Снежных земель. Как говорила Матушка: «Где дует холодный ветер и стоят жуткие морозы». О себе она никогда особо не рассказывала. Кстати, моя фамилия — Стужева — означает холод и мороз, а имя — Ивана — дарованная Богом. Такими именами нарекали жителей тех земель, откуда она родом. Люди эти обладали добрым нравом и отменным здоровьем. Матушка верит, что имя наградило меня этими качествами. Я тоже верю. Удивительное имя, не правда ли?