Он посмотрел на меня исподлобья и хмыкнул:

— Дарованный богом, мороз. Смешно, — жуя с хрустом очередную карамель.

От возмущения я разлетелась вдребезги, как старое зеркало.

— Смешно, когда… — договорить я не успела: трель дверного звонка прервала мою несостоявшуюся гневную тираду.

Звонок в дверь хлёсткой пощёчиной собрал все мои чувства воедино и позволил осознать, что в этом доме, кроме нас двоих, может жить ещё кто‑то. Жена? Мать? Отец? Близкий друг, подруга?

Я поставила чашку на стол, пригладила растрёпанные волосы, убрала непослушные пряди назад, выпрямила спину. Стелла Чарити осталась бы мной довольна. Наставница по хорошим манерам любила говорить нам, вечно растрёпанным ученицам:

— Девушка, даже в луже грязи, должна выглядеть достойно и очаровательно.

То, что я нахожусь в луже, — очевидно. Только не понятно, в какой. «Достойно и очаровательно» зависит от ситуации, а они бывают порой очень непредсказуемы.

— В этом доме ещё кто‑то живёт? — спросила я, мысленно взмолилась: «Кивни головой, скажи, что „да“. Легче будет всем».

— Живёт, — ответил он.

Это прекрасная новость. Можно выдохнуть. Значит, ему есть с кем «болтать по пустякам».

— Жена? — спросила так, будто мне сейчас раскроют все тайны вселенной. Он лукаво прищурился, оценивая мою реакцию.

— А… — продолжила я, но мне не дали договорить.

— Грызь летучая, — бросил он.

— Что?! Вы… серьёзно?

— Вполне.

— Может, перестанете… нет, перестанешь держать меня за… за идиотку, — вскочила со стула и вскинула в его сторону указательный палец.

— Может, и перестану. Не сейчас. Оставайся в кабинете, — сказал он и вышел.

Звонок в дверь раздался повторно.

Я осталась стоять.

Одно поняла точно: в этом запущенном доме жить мне будет непросто.

Каждый день жизнь в пансионе преподносила маленькой девочке новые испытания и уроки, заставляя делать правильный выбор и принимать непростые решения. Своё умение «сглаживать острые углы» я оттачивала в конфликтных ситуациях, как военный в полевых условиях, — используя всю науку стратегии и тактики. Но все мои познания рядом с Ловцом рассыпались в пыль.

Вернулся знатный эйр довольно быстро. Уверенно прошёл мимо меня к столу, держа в руках пакет из плотной серой бумаги, на котором красовался красный знак — похожий на огромную печать — с надписью «Лапшичная хенга Сотхи».

«Еда? Заказал еду?!»

Всё это время я рисовала образы жены, друзей, родственников. Представляла, как жить дальше, если они такие же — психованные.

А он… просто… заказал еду.

— Стужева, не стойте ледяной фигурой, а то заморозите ненароком. Подходите, будем ужинать.

Я к нему на «ты», он решил ко мне на «вы» — как‑то поздно.

На пакете красовался жёлтый чек с именем заказчика: «эйр Э. Баркли». Значит, у Ловца полное имя — Элай Баркли. «Неужели… Не‑е… Не может быть».

После незаконченной «чайной церемонии» на столе разместились две красные коробочки с тем же фирменным знаком лапшичной, только белого цвета, две пары палочек для еды и печеньки‑предсказательницы — в том же количестве.

Особо не утруждаясь манерами высшего общества, Баркли взял свой ужин и плюхнулся с ним в кресло. И… невероятный запах специй, исходивший от еды, окутал кабинет ароматным облаком, обеспечив мне лёгкое головокружение и голодный обморок на подходе.

Не выдержала — как дикая зверушка схватила свою добычу и переместилась на диван, увеличивая между нами расстояние. Сидеть рядом с ним за одним столом совершенно не хотелось.

Этот хенг Сотхи, несомненно, знал тайну приготовления самой вкусной лапши на свете: слегка обжаренные свежие овощи, нежные морские каракатицы, лапша — всё утопало в густом перечно‑сладком соусе. Подхватила палочками… и зверушка заурчала от удовольствия.

Моя коробочка быстро осталась пустой и переместилась на маленький журнальный столик возле дивана.

— И когда вы успели сделать заказ?

— Когда ходил за чаем.

— Удивительно быстро готовят.

— Нет ничего удивительного. Я их постоянный клиент. Каждый день доставляют мне ужин. Хорошо знают мои предпочтения и вкусы.

«Значит, не женат», — мелькнуло у меня.

— Ещё вопрос. Я многого не помню из прошедшего сегодня со мной. Может, вы видели и что‑нибудь знаете?

— На сегодня хватит бесед. Пора спать. Поговорим завтра.

Откусил печеньку, ленточку с предсказанием выкинул в плетёную мусорную корзину, даже не прочитав. Встал из‑за стола, подошёл и протянул вторую мне. Взяла, но есть не стала — машинально сунула в карман.

— Пойдём, покажу твоё новое жильё.

Мы шагнули в коридор с тусклыми светильниками на стенах. Далеко не ушли: комната оказалась недалеко — всего в трёх шагах.

— Почему везде так темно?

— Дом ветхий, проводка старая, постоянно замыкает. Завтра покажу помещения, где не так опасно.

Он первым вошёл в комнату, зажёг свет и обернулся ко мне:

— Заходи. Она твоя на целый месяц.

«Это мы ещё посмотрим. Убежать никогда не поздно», — подумала я.

Словно прочитав мои мысли, он склонил голову набок и устало, почти шёпотом произнёс:

— Бежать не советую.

Осторожно перешагнула через порог.

Моё внимание привлекло большое окно, которое одновременно являлось и выходом на балкон. Невесомый тюль вздыхал от лёгких сквозняков и казался живым. В небольшой нише разместилась кровать, рядом — дверь, видимо, в купальную комнату. Повсюду на стенах развешаны рамки с обрывками путеводных карт и небесных светил. Явно читался мужской стиль. Но в сложившейся ситуации внимательно разглядывать обстановку было неловко. «Рассмотрю позже», — решила я.

Комната оказалась уютной… и обжитой.

— Чья она?

— Моя. Хочешь спать — спи, если нет — то несколько книг есть в прикроватной тумбочке. В общем, располагайся и осматривайся.

И пошёл.

Внутреннее смятение и страх в очередной раз одолели меня: одна, в чужом доме.

— Стойте! Не уходите! Где будете вы… ты?

Он облокотился о косяк входной двери, устало потёр глаза:

— В комнате напротив. Если что — стучи. И да, грызь летучая живёт на чердаке, бояться не стоит.

Развернулся и вышел, закрыв за собой дверь.

Я никогда не жила одна. В приютских безликих помещениях меня всегда кто‑то окружал: подруги‑пансионерки, сёстры монастыря, учителя. Понятия не имела, что такое «жить одной». У меня не было своего отдельного закутка, даже маленькой норки. Зато имелось тайное место, где я любила побыть в одиночестве — наедине со своими мыслями, а после снова возвращалась в общие классы и спальни.

После выпуска нам, приютским, предоставляли жильё за счёт императорского фонда в поддержку сирот — временное, пока не окрепнем.

Мне странно и непривычно ощущать себя одной… а ещё — страшно. Моя жизнь совершила скачок и полетела в неизвестность — возможно, и в прямом смысле.

«Трусиха — трусихой, но в неизвестность лучше лететь с чистой головой», — подумала я и с этой мыслью отправилась в купальную.

Резво скинула ботинки у дверей, босыми ногами ступила на пол, выложенный белоснежными изразцами. Быстро разделась, бросила одежду на пуфик и устремилась к помывальной чаше с изящно изогнутым душем.

На полочке нашёлся бутылёк с мужским ароматным мылом. Провела по нему пальцем, читая жизнеутверждающее название: «Покоряй вершины». «Вероятно, это мыло… Ловца», — подумала я. За неимением другого моя голова не прочь благоухать «вершинами».

Торопливо повернула кран. Капли мягко ударили мне в лицо, спускаясь ниже, оплетая тело серебристыми нитями, захватывая в водный плен. Словно одержимая, смывала сегодняшний день — а возможно, и прошлую жизнь. Струи горячей воды уносили безвозвратно прочь всё, что было.

Стопка чистых, аккуратно сложенных полотенец обнаружилась в шкафчике туалетного столика с большим круглым зеркалом в плетёной оправе. Развернула полотенце — а там веточка горной лаванды. В местных прачечных её клали для придания белью свежего аромата горных лугов. Незатейливый цветочек, а столько радости в душе!