— Осторожно, тяжёлый, — я попытался усмехнуться, но вместо этого получился сдавленный хрип — боль в груди не дала завершить шутку.

Её ладонь легла на мою поясницу — и от этого касания кожу опалило жаром. Приятная истома прокатилась по телу, боль отступила, поражённая этим теплом.

— Тебе рано вставать. Обратно в постель, — она не дала мне спорить. Я полусидя откинулся на подушки.

— Эйр Ратис назначил крепкий бульон. Сейчас принесу, — сказала Ивана, укутала меня в одеяло, как заботливая сестра милосердия, и выбежала из комнаты.

«Угодники! Приятно, когда о тебе беспокоятся».

Она вернулась быстро — с тарелкой супа в руках. Есть хотелось зверски.

Ловко одной ногой она пододвинула стул к кровати как можно ближе и села. Удерживая чашку мягкой салфеткой, чтобы не обжечь руки, осторожно поднесла суп к моему лицу и протянула ложку. Я чуть не потерял сознание от густого аромата.

Зачерпнул ароматное варево. От бессилия ладонь задрожала. Моя рука настолько ослабла, что ложка казалась весом в несколько слитков металла, из которого она была сделана.

— Давай я, — она перехватила ложку и поднесла к моим губам.

Мне вдруг стало неловко за свою беспомощность.

— Ну, ты же не маленький мальчик. Окрепнешь — и будешь есть сам. А теперь, эйр Баркли, открывайте рот, — она засмеялась, как звонкий колокольчик.

Я смотрел в её глаза — и этот суп был самым вкусным в моей жизни.

А после она принесла мне домашнюю рубаху из мягкой ткани — не помню, чтобы такая была среди моих вещей.

— У тебя так мало удобной одежды, пришлось перерыть все шкафы в этом доме, чтобы отыскать нечто подходящее.

Дедова рубаха оказалась действительно уютной и приятной для тела.

А потом — этот нежный взгляд, смешанный с тревогой, и короткое:

— Как ты?

— Ещё не понял. Вроде жив, — она грустно усмехнулась. — Расскажи, что произошло после ранения?

— Не помню, потеряла сознание. Тебе надо спросить обо всём эйров Строма и Варда, — я понимающе кивнул, и она продолжила: — В себя пришла на следующий день — рядом с тобой. Ратис сказал, что нам необходимо быть вместе для стабилизации потоков. Он дежурил три дня, пока тебя била лихорадка. Когда кризис спал, показал, как пользоваться притиркой для твоей раны, оставил микстуры и ушёл. Строго-настрого наказал практиковать «расслабленную сосредоточенность». Каждый вечер я приходила к тебе и прикладывала руку к печати. — Щёки её налились лёгким румянцем, она невольно теребила край туники.

— Вард спрашивал про крылья?

— Нет. Думаю, спросит тебя.

— В том переулке ты что‑то почувствовала? Слышала мелодию, песню?

— Не‑е‑ет, — в её глазах промелькнул страх, но я не дал ей осознать сказанное и притянул к себе, укладывая рядом.

Мы лежали и смотрели друг на друга, постигая, привыкая. Конечно, она выучила все морщины, шрамы, а я — веснушки на её милом лице. Но чтобы вот так — глядеть друг другу в глаза и понимать без слов — впервые. Да, мы много времени провели в медитациях, много раз касались друг друга, но всё это — по необходимости…

Откинул ворот рубахи и приложил ладонь Ив к печати. Тепло и спокойствие растеклись по телу, возникло ощущение лёгкой эйфории и счастья. Вот он — тот самый огонь, один на двоих, рождающийся в наших душах.

— Было страшно без тебя, и Альбед куда‑то исчез. Все эти дни я не находила себе места. Пугающая неизвестность просто сводила с ума. Боялась, что крылья раскроются, за мной придут, а ты останешься здесь… один. Всё произошло так быстро — не могу принять это до конца, — в её глазах застыли кристаллики слёз. — Можно отказаться? Есть обряд отречения?

— Нет, — с сожалением покачал головой и погладил Ив по спине, успокаивая.

— А тех парней, которые стали Стражами, ты видел потом?

— Нет, — я не знал, что отвечать на «бьющие на поражение» вопросы. — Одно знаю: их забирают в Агилон. А возвращаются они обратно или нет — мне неизвестно.

Она помрачнела, убрала руку с печати. И её огонь погас. Она стала такой же растерянной и подавленной, какой была в первый день нашего знакомства — когда всё началось…

Хотелось отвлечь, развеселить:

— Давай закажем пирог у Сотхи?

— Нет. Я испекла свой вчера.

— И почему мы до сих пор здесь? Ведь вы, Ивана Стужева, действительно неплохо готовите.

Она улыбнулась и прищурила свои лисьи глаза, улавливая иронию:

— Вижу, серьёзный эйр со снисходительным взглядом оценил мою стряпню.

Теперь настала очередь ухмыляться мне.

— Знаешь, — прошептала она задумчиво, — всё произошло совсем недавно, а кажется, что прошла целая вечность. И этот старый дом — и есть мой Димерстоун, куда я стремилась с таким рвением. Мне понравилось жить здесь, чувствовать себя частью этого мирка.

Я обнял Ив и уткнулся в макушку, вдыхая свой любимый аромат.

— Пойдём на кухню, м? Заварим травяные пакетики и съедим по куску пирога. Сладкий или с мясом?

— Сладкий, — захихикала Ив.

— Такой же, как ты? — коснулся губами её лба.

— Перестань, не смеши меня. И вообще, тебе ещё нельзя ходить. Я сама всё принесу.

— А вот нет. Не надо превращать меня в овощ.

Откатился от Ив и сел, прислушиваясь к себе. Терпимо. Встал. Ивана, как и в первый раз, нырнула под руку, помогая поймать равновесие. Шли долго, останавливались после каждых десяти шагов, давая возможность отдышаться.

Действительно, как и сказала Ивана, времени прошло немного — для меня всего неделя в отключке. А кажется, я не был здесь год или два.

Огляделся по сторонам и увидел дом по‑новому. Раньше смотрел глазами мальчишки, глазами своего детства. Но с появлением Ивы всё изменилось. Возникло дикое желание закатить грандиозный ремонт — привести в порядок ветхий дом и подарить ей. Естественно, в придачу со мной — если захочет. Чтобы здесь остались наши воспоминания о нас. Одно будущее на двоих. Возможно ли оно?

Посмотрел на Ивану, так отчаянно держащую меня за пояс, и предчувствие тихо шепнуло: «Возможно».

Сладкий пирог и крепко заваренный напиток — наилучшее средство запустить живительные потоки по венам, особенно после продолжительного валяния на кровати.

И тут Ив выдала:

— Почему ты не с Райлин?

Раньше я расценил бы этот вопрос как попытку задеть за живое и вывести из себя. Но сейчас — на удивление спокоен, и пирог по‑прежнему вкусный.

«Не может быть… Угодники! Излечился от болезни по имени „Райлин Ратовски“. Упоминание этой дряни не шелохнуло в моей душе ни‑че‑го».

— Потому что развёлся с ней пять лет назад, — откусил пирог и запил чаем.

— Она твоя жена? — не думал, что большие глаза могут стать ещё больше и зеленее.

— Бывшая.

— Но бывших жён не бывает, — возразила воспитанница пансиона Святой Стефании.

— Бывает. Как и бывшие мужья.

— Но семью всегда можно сохранить, если разговаривать и прощать обиды. Так говорили сёстры‑наставницы, — наивная простота.

— Она мне изменила и убила нашего нерождённого малыша, — отодвинул кружку, внутри защемило.

— Как? — Ив ошарашенно замерла. — Не может быть такого… — спрятала лицо в ладонях. — Прости, не должна была лезть в твою жизнь с расспросами.

— В один прекрасный день я вернулся раньше с испытаний. Торопился, хотел увидеть. А встретил лучшего друга. Доверял ему как себе — оказалось, и жена доверяла ему чрезмерно. Это был крах всех моих устоев. История как из пошлой бульварной газетёнки. Тот злополучный день запустил цепочку тёмных событий в моей жизни. Хотел уехать, сбежать подальше от столицы. Но остался один незавершённый контракт — на испытание летуна «Звезда Лилея». Отказаться нельзя: заказ самого императора.

— Лилея? Вот откуда мне знакомо твоё имя! — она ударила себя по лбу, сокрушаясь. — Об этой катастрофе гудела вся империя. Писали везде, обсуждали на каждом углу. Даже сёстры в пансионе об этом перешёптывались.

— В той катастрофе было много раненых. Я уводил летун как можно дальше, но оторванное крыло, упав на землю, решило иначе — унесло с собой жизнь Марко, друга Гордиана. Все промахи конструкторского бюро свесили на меня. Император оказался обидчивым — не простил этого позора. Меня лишили лицензии на все полёты как последнего неудачника.