Но дилемма никуда не девалась. Отравлено блюдо или нет? Попробуй догадайся! Дети наотрез отказались есть курятину, даже носики сморщили, Джим тоже на это блюдо не смотрит. Лучше б он вообще никуда на смотрел в этом доме, а в особенности на Элли, и не смел обнимать моих детей. Тоже мне, добрый дядюшка выискался. Это все мое и ни с кем я делится не буду! В жизни не ревновал, вообще считал глупостью это чувство. А тут? Ладно, Элли. Любимая, какой бы грешницей или отравительницей, она ни была, все равно только моя. Но дети! Почему мое лицо сводит судорогой, когда Джим касается их, ведь ничего же не происходит? Какой же я ревнивец, оказывается, самому смешно и даже неприятно отчасти. Вдобавок у меня сводит судорогой живот, когда я вспоминаю, что этот нахал дал моим сыновьям и дочери титул, фамилию, статус. И переплюнуть Джима мне нечем. Разве что заделаться королем какой-нибудь небольшой страны и сделать всех своих детей принцами и принцессами. Интересно, в этом мире можно купить страну? Небольшую, чисто для титула?

Похоже, я схожу с ума, если размышляю о таком серьезно. Ревнивый дурак! Без разрешения жены в Лорелин мне не купить даже пары игрушек. Сиди и гадай, подпишет она бумагу или нет. Но с другой стороны, Джим же смог раздобыть гору вещей для дома, поганец, как-то он обошел запрет. Выходит, это возможно. Тьфу, дался мне титул. Но с другой стороны, я отец, а отец просто обязан радовать своих деток. Лили точно захочет стать принцессой.

Я вдохнул, и в мой нос опять прокрался аромат горячей куры, слюна заполнила рот, я даже причмокнул, а в животе разразилась битва. Жить хочется, есть хочется. Пожалуй, уже даже жрать, стадию "есть" я миновал полчаса назад, когда давился омаром. И до сих пор на эту дивную золотистую курочку еще никто не покусился, может, и, вправду, Элли ее отравила? Знает же, что я ее стряпню обожаю до дрожи. Соблазнюсь на кусочек и помру — дети сиротами останутся. Герцог их станет воспитывать один, без меня. Утешит Элли. Я же понял, что между ними на кухне что-то происходило, хотел даже вмешаться. Судя по тону жены, она явно была недовольна. Или я слышал начало любовной игры, или они таким образом колдовали над ужином, высчитывали, сколько яда капать для того, чтоб угрохать такого крепкого парня, как я.

— Да не отравлено! — громко сказала Элли и отщипнула кусочек со злосчастной тарелки, — Дети возьмите по маленькому кусочку куры и хорошенько прожуйте, ваш папа боится, что его хотят отравить.

— Что ты такое говоришь, Элли? Вовсе нет, — я посмотрел с какой скоростью исчезает лакомый кусочек в пухлых губках жены. Проглотила. Дети сморщили носы, но тоже отрезали немного, буквально по ломтику, и съели.

— Все? — приподняла тонкую бровку Элли, — Теперь не страшно?

— Я и раньше тебе доверял, любимая, — щечки жены чуть порозовели, а герцог и вовсе выронил на скатерть нож, — Ты только помни, что от меня много пользы. Я вполне могу успеть утроить свое будущее наследство буквально за ближайшие несколько лет.

— Приятного аппетита, Дим. Я не отравительница и подумай, пожалуйста, какой пример ты подаешь детям. У тебя двое сыновей, и они сейчас на тебя смотрят. Разве может их мать отравить их родного отца за ужином?

— Ты предпочитаешь травить мужей за обедом? — я попытался пошутить, даже выдавил из себя улыбку. Получилось, увы, откровенно плохо.

— Папа так шутит, — жена опустила взгляд на свою тарелку и принялась гонять по ней несколько фрикаделек в посыпке из пармезана. Я же пододвинул к себе поближе блюдо с восхитительной запечённой курятиной. К черту столовые приборы, в это блаженство нужно вцепляться только зубами и держать куриную ножу можно исключительно пальцами за косточку.

— Нарекаю тебя дичью! — я попытался соблюсти хотя бы остатки приличий. Ароматный сок наполнил рот, ворвался остротой в горло, растекся по языку. Корочка хрустит, а мясо нежное-нежное. Чистое наслаждение! Кажется, за время моего отсутствия Элли научилась готовить еще лучше.

— Дети, посмотрите на папу Диму и никогда так не поступайте, — холодно вторгся в мое удовольствие герцог.

— Каков человек в одном, таков он и во всем другом, — как-то странно и очень задумчиво ответила ему Элли.

— Потрясающе вкусно, — проурчал я, — Истинное наслаждение ни на что променять невозможно.

Супруга вдруг встала, отодвинула от себя тарелку.

— Спасибо за ужин, все было чудесно. Я пойду собираться. Мальчики, помогите прибрать со стола. Лили, ты сегодня поступила дурно. Я тебя прощаю, но сделай выводы. Ведьма всегда должна учитывать чувствах других. Обманывать нельзя, именно поэтому запрещен обряд оморочки, — голос жены чуть дрогнул, и она поспешила уйти.

Джим за столом продержался тоже не слишком долго, поставил торт на стол и ушёл. Мы с детьми остались наедине. Три пары глаз то рассматривают с видимым нетерпением кремовое чудо, то вопросительно оборачиваются на меня.

— Можно, — оторвался я от курятины и кивнул.

— Но ведь ты еще не закончил со вторым блюдом, — засомневался Робин.

Он всегда спрашивает первым. Седрик более рассудительный, сначала обдумывает и только потом говорит. Лили — интриганка, никогда не задаст вопрос прямо. И это в четыре-то года! А как ловко она меня обвела вокруг своего крохотного пальчика днем?

— Ничего страшного.

— Какой кусочек торта ты хочешь, папа? С бабочкой или с шариком?

— Я не буду, спасибо.

Тройняшки счастливо переглянулись и начали делить торт. Никогда бы не подумал, что между кусочками с кремовой розочкой или с шоколадной фигуркой существует такая огромная разница! Приятно на них смотреть. Маленькие волчатки делят десерт будто добычу, а я чувствую себя волком, главой своей стаи. Лили умело интригует, Робин ей уступает, а Сердик догадался ухватить лопатку для дележки торта.

— Подставляйте тарелки, я вам положу по два куска, раз больше никто не хочет.

Каждый получил те два кусочка, которые выбрал. Робин уступил центральную розу сестре. Седрик положил на свою тарелку целых три куска торта, у него на тарелке собрались и кремовая роза, и шоколадный шар, и ягодка физалиса. У Лили задрожала губа.

— Мой процент за работу, — объяснил ей брат.

— Снимите украшения с остальных кусков и заберите себе.

— Джим станет сердится, — горестно вздохнул Робин.

— Уверен, никто и не заметит. Торт без коробки видели только мы вчетвером.

— Врать нельзя, — задумчиво провел над тортом лопаткой Седрик, явно примериваясь.

— Тогда положи сестре и брату еще по кусочку. Если что, скажете, что все съел я. Торт йогуртовый, он даже полезный.

— Спасибо, папочка. Ты самый лучший.

Чудесное завершение ужина — смотреть на перепачканные детские личики. И никто нам сейчас не мешает наслаждаться незамысловатым счастьем есть так, как хотим, с удовольствием.

Элли

Как он сказал.? "Истинное наслаждение ни на что променять невозможно". Колом в горле стоит у меня эта обычная фраза. Не мог тот Дима променять меня на сестру, не мог он захотеть ее ласки. Оморочка! Это ее использовала Изабелла, я почти уверена. Вот только короток век сложных заклятий, а сильное ей наложить не хватило бы магии. Оморочка способна действовать два дня или три. Но ведь Дима жил с Изабеллой не один год, сделал ее своей супругой, разве только детей не завел, но, может быть, она не хотела.

Одной оморочки на семейную жизнь им бы не хватило на это. Тогда почему? Неужели Дима привязался к моей сестре? Пусть не полюбил, но все же готов был жить с ней целую жизнь как с женой. Делить быт, дом свой, постель, любовное ложе. Ведь не один раз он ее целовал, и в страсти они утопали не единожды. Как противно понимать это.

Если Изабелла добилась своего при помощи магии, то как я этого не поняла? Почему сбежала, не разобравшись? Гордая слишком была. Гордая — значит глупая. Отдала сестре своего любимого, дала растоптать свою жизнь, изорвать ее в клочья.

Пусть хитростью, но Диму она получила. Почему же он не сбежал, не выгнал ее, как только действие оморочки закончилось? Неужели ему было все равно с кем жить, с которой сестрой из двух? Или Изабелла придумала что-то еще?