Потому что… о, боже… эти предплечья.
Он вкладывал в процесс всё тело, двигаясь в такт тесту. Это завораживало. Он был сосредоточен, точен и полностью контролировал ситуацию. Весь — Джуд. Как с гитарой или когда рубил дрова — полностью в моменте.
— Привет, красавица, — улыбнулся он через плечо.
— У меня нет одежды для свиданий, — призналась я, указав на майку и леггинсы.
— Ты выглядишь восхитительно, — сказал он, приподняв бровь, а глаза потемнели.
— Может, помочь?
Он покачал головой и придвинул ко мне большой бокал красного вина.
— Просто составь мне компанию.
Я села на высокий стул у острова и наблюдала, как у него под рубашкой играют плечи, от чего у меня буквально пересохло во рту.
— Хочу попробовать достать аэрофотоснимки мест, о которых говорил Дикки…
— Нет, — Джуд замер и нахмурился. — Сегодня свидание. Никаких разговоров о работе, никаких расследований. Всё это подождёт до завтра. Сегодня мы просто два человека, которым нравится быть вместе.
Я уже раскрыла рот, готовая сказать, что я не из тех, кто может выключить голову по щелчку пальцев.
Но он вытер руки о полотенце, отпил пару глотков из моего бокала, и вдруг идея обычного вечера показалась мне потрясающей.
В доме играл пластинка — что-то инструментальное, джазовое. В камине пылал огонь.
Пока он готовил пиццу, я рассказывала о журналистской школе и своих поездках, а он делился историями о жизни в глуши.
Я подтянулась, упершись ногами в перекладину стула, и стащила ломтик колбасы.
Он нахмурился.
— Вкусная колбаса, — сказала я, потянувшись за вторым кусочком.
— Это салями, — поправил он. — Генуэзская. Без антибиотиков. Пепперони — это сплошной краситель и химия.
— Всегда такой жизнерадостный, — подмигнула я.
Он фыркнул и продолжил аккуратно нарезать грибы.
Я оторвала ещё кусочек салями и протянула половинку Рипли, которая сидела рядом, нетерпеливо виляя хвостом.
Эта тёплая, домашняя атмосфера не ускользнула от меня. Это было опасно… опасно нормально. То, чего у меня никогда не было. Полное нежности, притяжения и общества мужчины, с которым мне нравилось разговаривать.
— Ты ведь мне так и не рассказала, — я сделала глоток вина, наслаждаясь, как вкус оттеняет солоноватое салями. — Почему у мистера Горячего лесоруба нет миссис?
Он поднял взгляд от разделочной доски, слегка склонил голову.
— На свиданиях вполне нормально обсуждать прошлое, — я выпрямилась и вскинула руку. — Вот ты готовишь, у тебя уютный дом, на стенах картины…
— Это обложки виниловых пластинок в рамках, — поправил он, поправляя очки.
— Всё равно считается. Ты домашний, заботишься о собаке… кричишь о том, что тебе нужна жена.
Он перестал резать и посмотрел на меня исподлобья, прядь волос упала на глаза, очки съехали.
— Последнее, чего я хочу, — это жену.
— Но твои братья…
— Если бы ты знала их жен и подруг, ты бы поняла, что Эберты любят сильных женщин.
Я наклонила голову, обдумывая сказанное.
— Значит, мама у тебя, должно быть, крутая.
Он тихо рассмеялся.
— Можно и так сказать.
Он разложил миски с начинкой в ровный ряд, потом странным металлическим инструментом разделил тесто на части и снова принялся его энергично месить.
— Мой отец — кусок дерьма, — наконец сказал он. — Ты в курсе его криминального прошлого. Но как муж и отец он был никчёмным. Сбежал от мамы, когда залетел с двадцатилетней секретаршей. Это мать Коула.
— Чёрт…
Он шумно выдохнул, и прядь на его лбу дрогнула.
— Так что мама растила нас в основном одна. И Коула тоже. Получила диплом медсестры, работала, купила дом и удержала нас от беды. Теперь, когда я взрослый, я думаю — как, блядь, она справилась? Я вот с собой да с Рипли еле управляюсь, а у неё нас было шестеро, и она всё тянула.
— Потрясающая женщина.
Джуд усмехнулся, глядя на тесто.
— Она такая. И она тебя полюбит. — Он покачал головой. — Захочет узнать всё о твоей карьере и достижениях, накормит выпечкой, а потом достанет мои детские фотографии.
Как только он это сказал, замер. Я тоже застыла. Уж точно он не собирался произносить это вслух.
И всё же мысль о том, что он хочет познакомить меня со своей матерью, согрела грудь.
Но это ведь не по-настоящему. Это невозможно. Как бы сильно он мне ни нравился, ситуация была слишком нестабильной, чтобы строить планы.
— Прости. Это прозвучало странно, — признался он, не поднимая взгляда.
— Всё в порядке, — я медленно прокрутила в пальцах ножку бокала, глядя на вино. — Я не рассчитываю встретиться с твоей мамой.
— Нет, — он резко поднял голову. — Я хочу, чтобы ты с ней познакомилась. Когда всё это закончится.
— Если это вообще когда-нибудь закончится.
— Когда закончится, обещаю: Дебби Эберт будет счастлива встретить женщину, достаточно смелую, чтобы развалить наркокартель. — Он посмотрел на меня тем самым взглядом, от которого не оставалось места для вопросов: серьёзный, пронзительный, почти сердитый.
Странным образом меня польстила его уверенность.
Вместо того чтобы разбираться, отчего у меня по коже пошли мурашки, я вернулась к своей линии расспросов. Я ведь всегда была дотошной журналисткой.
— Уверена, здесь наверняка попадались милые, сильные девушки. Твои братья нашли любовь и завели семьи.
— Во-первых, всё это случилось совсем недавно, — он начал растягивать очередной кусок теста. — Мы все были сломаны не меньше, чем я сейчас. Ребёнком пережить грязный развод родителей — это одно, а когда у тебя ещё и отец преступник — тут уже полный кошмар.
— Что изменилось?
Он замер, держа тесто в воздухе.
— Отец сел в тюрьму. Нам пришлось столкнуться с тем, что он натворил. Мы потеряли компанию и уважение города. Это было чем-то вроде перерождения.
Он аккуратно уложил тесто на большую лопату.
— Когда мы были детьми, отец был богатым и влиятельным. Так продолжалось до недавнего времени. И при этом он был полным мудаком. Мне повезло больше, чем большинству братьев. Он почти не обращал внимания на меня и Ноя. Нам было всего по четыре, когда он ушёл, а так как мы оба не блистали в спорте, интереса к нам не проявлял. Коула доставал куда сильнее: он был звездой хоккея. А Оуэну и Гасу вообще доставалось по полной.
— Ужасно.
— Всю жизнь я жил под давлением, с нависающими ожиданиями. От меня ждали, что я буду вести себя так, как должен вести себя Эберт, хотя я и понятия не имел, что это значит. Но когда отец сел, пузырь лопнул, и мы смогли открыто признать, каким он был на самом деле.
Я мягко улыбнулась.
— И, проговаривая это вслух, вы смогли начать исцеляться.
Он ответил мне такой улыбкой, что у меня непроизвольно свело бёдра.
— Именно. Мы с братьями за последний год говорили о детских травмах больше, чем за все тридцать три года до этого. Это было тяжело… но и освобождающе.
— Свобода тебе к лицу, — подмигнула я.
— Эй, — он приоткрыл холодильник и достал что-то похожее на полено, — я просто парень, который делает пиццу.
— Что это?
— Свежая буйволиная моцарелла, — он развернул упаковку.
Пока он рвал сыр на кусочки, я придвинулась ближе:
— Дашь попробовать?
Он протянул маленький кусочек, и, когда я, наклонившись через столешницу, открыла рот, вложил его мне в губы, чуть задевая пальцами. По коже пробежал электрический разряд.
Я села обратно, пробуя сыр, и невольно пискнула.
— Боже, как вкусно. Однажды, когда я была в Тоскане, — сказала я, вытирая уголки губ, — я купила на фермерском рынке моцареллу, настолько вкусную, что я расплакалась.
— Заплакала? — приподнял бровь Джуд.
— Да. Я не из тех женщин, которые строят из себя холодных и неприступных. И если не можешь прослезиться от счастья из-за вкусного сыра — то живёшь неправильно.
Он подал мне ещё кусочек.
— Знаешь, ты полна сюрпризов, Беда.
— Благодарю. — Я сунула сыр в рот. — И не думай, что ты уже отделался. Хочу знать, почему ты не встретил хорошую девушку и не остепенился.
