Светлость не может кричать, но, очевидно, роняет книгу и пытается сопротивляться. Возможно, даже использует дар, скорее всего, электричества.

Лариса снова просыпается от шума, подходит к двери, стучит, демонстративно щелкает щеколдой и уходит. Она и не подозревает, что в эту секунду убивают светлость, а она сама в опасности как свидетель.

Злоумышленник решает скрыться. Светлость к тому времени явно начал терять сознание и не может нормально сопротивляться. Судя по косвенным признакам, убийца намного сильнее физически, и возможно, с электрическим даром, потому что чужое электричество подействовало на него слабее. А применить дар льда Степанов уже не успевает.

Убийца тащит светлость в середину комнаты, собираясь повесить на крюк для люстры. Но облом, крючка там еще нет, его никто не поставил, висит просто провод с лампочкой. Тогда убийца набрасывает веревку на крюк, торчащий в стене. И, видно, прислушивается, но на хозяйской половине все тихо, и он решает сбежать через веранду. Степанова он оставляет висеть в петле, очевидно, рассчитывая, что все закончится через пару минут.

Но светлости везет: во-первых, Лариса все-таки решает разобраться, а, во-вторых, узел от веревки в ходе борьбы оказывается спереди, а так удушение происходит медленнее. Его успевают снять живым.

Вопросов к этой версии слишком много, но я надеюсь разобраться по ходу дела. Попробую выяснить, чем занимался Степанов в Бирске, схожу к той самой соседке, возможно, даже загляну в полицию. Главное, чтобы меня там не послали, как в больнице. Но все это завтра, а сейчас нужно добраться наконец-то до гостиницы и лечь спать – подъем у меня запланирован на четыре утра.

В полпятого утра я уже в Бирском больничном городке: обхожу все здания по очереди и смотрю, в каких окнах горит свет. Расчет на то, что Степанов, как обычно, проснется из-за боли в ногах, потому что с чего бы ей исчезать из-за попытки его задушить. Конечно, он может спать под действием лекарств или в принципе лежать без сознания, но вдруг нет?

У нас тут три здания разных годов постройки: зеленое деревянное, откуда меня вчера выставили, и два отдельно стоящих кирпичных. Плюс морг, но туда нам пока, я надеюсь, не надо. Заглядываю в окна, сначала на первых этажах, и любуюсь на дежурных медсестер.

С окнами на втором этаже сложнее. Лезть туда опасно, можно свалиться. Лететь со второго этажа невысоко, а на случай, если я что-то сломаю, у нас тут как раз больница, однако идиотизм этого предприятия как-то зашкаливает. Хочу вернуться в гостиницу, но соблазняюсь приоткрытым окном как раз около козырька. Можно залезть, и, оказавшись на втором этаже, спокойно там все посмотреть. Я бы и через первый этаж прошла, но дверь, конечно, закрыта и открытых окон тоже не наблюдается.

Планировка, конечно, ужасно удобная для всяких злоумышленников. Залезаю на подоконник и мрачно думаю, что расчет, наверно, на то, что никто все равно не полезет в окно: гораздо проще тут все поджечь.

Подтянувшись, перебираюсь на козырек. Наклонный, зараза! Хватаюсь за шершавые доски, восстанавливаю равновесие, и, осторожно ступая, подбираюсь к открытому окну. Хватаюсь за подоконник, чтобы заглянуть, но слышу скрип сзади – это открывается другое окно, темное, мимо которого я прошла, заглянув мельком и подумав, что палата пустая. А сейчас там зажегся свет.

– Ольга Николаевна! – шепот Степанова, и вскоре я уже хватаюсь за его руки и забираюсь через подоконник в палату. – Господи, я же мог застрелить вас!.. Ну зачем лезли?

Пожалуй, это даже смешно, потому что вместе с «зачем лезли» светлость меня обнимает, и это звучит выдохом в волосы. Я слышу улыбку в знакомом, немного охрипшем голосе, и от этого накрывает облегчением и теплом. Живой!

– Не вздумайте решить, что я вам не рад. Очень рад и ужасно соскучился, – тихо добавляет светлость. – Я это к тому, что лучше заходить через дверь,

– Да я с удовольствием, но кто бы меня пустил!

Под моими пальцами больничная пижама. Руки светлости у меня на плечах, но я не обнимаю его в ответ, а тянусь к вороту пижамы, прикасаюсь к шее. Ощупываю теплую кожу, нахожу ссадину от петли, уже подсохшую, с отеком по краям. Странгуляционная борозда. Светлость замечает мой интерес, чуть откидывает голову назад, чтобы удобнее было смотреть.

И последние несколько секунд, пока пальцы Степанова скользят по моей спине до того, как он отпустит и отстранится, я борюсь с ужасным некрофильским желанием коснуться губами этой ссадины у него на шее.

– Полторы недели, Михаил Александрович, – говорю я, пока он закрывает окно и убирает пистолет с подоконника в тумбочку. – Даже не месяц. Как вас так угораздило?

– Сам не знаю. И главное, я даже ничего особо не делал. Я бы подумал на народовольцев, но это совершенно не их почерк. Пролезть в дом, ночью, душить! Нет, они никогда так не делают.

Светлости тяжело много говорить, он тянется к тумбочке, наливает воду из трехлитровой банки. Выглядит он скверно: голос хриплый, дыхание неравномерное, то и дело срывается в одышку, кожа бледная, припухшие веки словно с небольшими синяками, голубые глаза, обычно прозрачные, теперь кажутся мутными, белки в красных пятнах от лопнувших сосудов.

Обстановка в палате аскетическая, нет даже стула для посетителей. Видимо, потому, что пускать никого не велено. Светлость немного устал бегать по палате и затаскивать меня в окно, он ложится, опираясь на подушку, а я сажусь рядом.

– К Распутину я даже не заходил, – рассказывает Степанов. – Он вообще не в Бирске, а в марийской деревне в двадцати километрах отсюда. Малосухоязово, кажется. Переехал туда лет пять назад, купил дом. Зачем ему посылать ко мне убийцу? Я думаю, это связано либо с Райнером, либо с Бирским маньяком. Слышали эту ужасную историю?

Я киваю: еще бы не слышала. Выясняется, что светлость как-то даже проникся, поговорил с родителями нескольких жертв, пытаясь понять, что их связывало. Визит к последней случился вечером в день перед нападением. Возможно, Степанова там и увидели. Но сам он не заметил ничего подозрительного.

– Знаете, не до этого было. Это была ужасная встреча, очень тяжелая, – рассказывает светлость. – Убитую девушку тоже звали Ольга, представляете? Я все думал, что, если подобное случится и с вами? Хотел даже написать, чтобы вы не ехали. Что? Поручение императора? Знаете, если бы он действительно рассчитывал, что вы будете что-то делать, он бы выдал вам полномочия. Документы, возможно, должность. А не просто махнул рукой и сказал «переводитесь, Ольга Николаевна, на учебу в Бирск». Я, знаете, долго думал об этом в поезде и решил, что мне вот это отношение к вам совершенно не нравится.

После такой долгой речи светлости нужна пауза. Он пьет воду и смотрит на меня. Тепло в глазах причудливо мешается с легким раздражением и досадой.

– Помню, вам изначально это не нравилось, – улыбаюсь я. – Вы хотели, чтобы я осталась в Петербурге.

Светлость кивает: для меня так было бы лучше. И это еще он не знает про пропущенные дуэли! Хотя, почему, собственно, не знает? Рассказываю, что забыла напрочь, и что уже из Уфы отправила Славику телеграмму с просьбой передать Воронцову, что я отбыла по срочным делам и, если что, пусть ловит меня в Уфимской губернии. Или ждет сатисфакции, когда я приеду.

То, что я дерусь на дуэлях с дворянами, называющими меня шлюхой, Степанову тоже не нравится. Глаза чуть темнеют, на лицо ложится тень. Поэтому, собственно, я и не называла причину конфликта раньше – не хотела расстраивать его перед отъездом.

– Я-то надеялся, что все уляжется, когда я уеду в ссылку, – тихо говорит светлость. – Ну Чацкий, ну постаралась! Не будь оно дамой, я бы уже стрелялся.

«Чацким» светлость называет коллегу из канцелярии, молодую даму по имени Софья. Полная версия звучит «Чацкий в юбке». Я видела эту девицу: молодая, эффектная, умная, ироничная, и, конечно же, ураганно красивая. Не знаю насчет остальных мужчин, но светлость недолюбливает ее за остроумные шутки над его хромотой и привычкой хоронить жен.