Я смотрю на его заведенные за спину руки и снова вспоминаю полоски светлой, незагорелой кожи. Две полоски, на среднем и безымянном пальцах.

– Рома, ты что, женился? – спрашиваю я. – Что за следы на пальцах? Одно только ладно, масонское, а второе? У них там не принято обвешиваться украшениями, как новогодние елки!

– Оля…

Аладьев садится, смотрит на меня, но тут же опускает глаза. Вспоминает, видимо, все то, что обещал. Весь состав лапши на ушах. Перед светлостью за попытку убийством под видом дуэли не стыдно, зато перед бывшей возлюбленной стыдно!

А меня вдруг отпускает.

Вот что-то как будто держало, не давало выстрелить, не давало даже в морду дать сразу, не давало вовремя вмешаться в эту дуэль – а теперь отпустило. Старая любовь старого тела. Как глупо! И так обидно за старую Ольгу.

– Что «Оля»? Что «Оля» тебе, козья морда?! – я с трудом удерживаюсь от непечатных формулировок. – Молчи уж, скотина! Я не поленюсь, наведу справки! Не будешь сотрудничать – она узнает, как ты стреляешься из-за другой женщины!

– Мы вас отпустим, – тихо добавляет светлость. – Езжайте, куда хотите. Чем дальше от столицы, тем лучше. Но вы должны рассказать, кто именно вас послал. Я хочу знать врагов в лицо.

Мне кажется, что Рома вот-вот сломается, что еще чуть-чуть, и его можно будет дожать, но…

– Я ничего не знаю, – выдает он, взяв себя в руки. – Я приехал, чтобы вернуть Олю. А с женой я планировал развестись, чтобы вступить в род Черкасских.

Рассказывает, как по писаному. Любовь, страшная сила, как же. Только, помнится, он даже моей Марфуше уделил больше внимания, чем мне.

– Стал бы Черкасским-Аладьевым, все как положено…

– Роман… простите, не знаю отчества, – обрывает его светлость. – Еще раз простите, но я вам не верю. И мне нужна информация. У вас же нет проблем с сердечно-сосудистой системой, хронических заболеваний? Если есть, то лучше сейчас признайтесь. Фанис Ильдарович, а можно, я попрошу вас отвернуться? А вас, Ольга Николаевна, я попрошу отойти. Подальше.

Следователь любезно отворачивается в сторону реки Белой. А я не сразу понимаю, о чем говорит светлость. Потом вспоминаю, что у него дар электричества. А это не только дефибрилляция, но и ударить кого-то током. Без шокера, голыми руками.

И это страшно. И больно. Степанову в том числе. Я вижу, как он бледнеет, как дрожат его руки, когда он закатывает рукава.

И Рома Аладьев тоже спадает с лица. Понимает: это всерьез. Вот только что светлость смотрел на него как на влюбленного юношу и не мог заставить себя спустить курок. А теперь…

А теперь это наемный убийца, который не хочет сдавать заказчика.

– Ольга Николаевна, пожалуйста, отойдите, – тихо повторяет светлость. – Я не хочу напугать вас. Молодой человек, я спрашиваю последний раз. Кто вас послал?

Глаза Аладьева перебегают с бледного лица Степанова на мое. Его руки в наручниках судорожно сжимаются, губы стиснуты в тонкую нитку, подбородок дрожит. Ему очень страшно. Очень.

– Рома, ты бы сказал добром, – предлагаю я. – Думаешь, я буду умолять светлость тебя не трогать? Вот как же! Я тут сижу только для того, чтобы ты на него не напал. Я же помню, что ты – маг воды.

– Оля, ты…

Вот теперь Рома слов не находит. Может, от того, что я говорю, а, может, от того, что я пододвигаюсь к Степанову, беру его под руку, прислоняюсь головой к плечу. Светлость вздрагивает от этого прикосновения, и я отпускаю. Достаточно.

– Добром скажи, Рома, – повторяю я. – Мы никому не расскажем, что ты раскололся. Ни я, ни Михаил Александрович. А Фанис Ильдарович вообще в нашу сторону даже не смотрит.

Здесь его пассивность и нежелание ни с чем связываться нам только на руку. Ну, должны же от этого быть хоть какие-то плюсы.

Светлость протягивает руку, медленно расстегивает Роме рубашку. Пуговицу за пуговицей, спокойно и серьезно. От этих прикосновений Аладьев дрожит и обливается потом.

– Молодой человек, вы очень мало знаете о том, что такое боль. Так получилось, что у меня есть некоторый опыт, скажем так, жизни на обезболивающих. Я очень хорошо представляю, что вы сейчас почувствуете. Но вы не умрете, я же не хочу в новую ссылку. Просто вам станет очень…

– Нет!.. уберите руки, я все скажу!.. это отец, его отец!..

– Чей? – коротко спрашивает светлость.

– Джона Райнера! Майор Освальд Райнер, он прибыл в страну специально за вами! Я… я видел его, он не остановится, пока не получит вашу голову…

На лице Степанова проступает облегчение. И к фразе «он не остановится, пока не получит вашу голову» оно не подходит просто категорически. Видимо, светлость ужасно обрадовался из-за того, что Роман раскололся прежде, чем ему пришлось применять дар таким способом. Все же он не из тех, кто пытает и убивает не моргнув глазом.

Я снова прислоняюсь головой к плечу Степанова, и на этот раз он не вздрагивает, не пытается отстраниться. Аладьев в это время бормочет что-то почти бессвязное – что его заставили взять деньги и угрожали – а я пытаюсь вспомнить что-нибудь про отца Джона Райнера.

Итак, Освальд Райнер.

Сочетание, конечно, знакомое. Словно что-то еще из моей истории. Надо вспомнить, потому что в местной он, кажется, не отметился. Я же учила недавно. Ладно, разберемся.

– Рома, рассказывай, мы слушаем. Михаил Александрович…

Я тянусь к нему, жестом прошу склониться и шепчу на ухо банальность про то, что он зря переживает, и что нельзя сделать яичницу, не разбив яиц.

К этому очень тянет добавить «особенно если у противника их и нет».

Вернувшееся «гражданское лицо» вспоминает, что оно – следователь, поднимает Аладьева на ноги и говорит, что дать показания таки придется. И что предложение господина Степанова отпустить распространялось исключительно на ситуацию, когда Роман выкладывает все добровольно и сразу. А теперь извините, пройдемте в отделение.

Аладьев делает шаг, второй…

И тут я понимаю, что напрасно думала про отсутствующие яйца, потому что успокоившийся Аладьев вдруг странно дергает скованными сзади руками. Он обращается к дару!

Огромный водный элементаль вылетает из Солянки, и, расшвыряв по кустам светлость и Фаниса Ильдаровича, бросается на меня.

Утопить водного мага? Ха! Да на что он вообще рассчитывает? Я вскидываю руки и перехватываю контроль, чтобы заставить элементаля разлиться безобидной лужей. Аладьев не отступает, давит, и я вижу, как багровеет его лицо. Он тянет элементаля к себе, заставляет его снова собраться в устойчивую форму.

Швыряет в меня, но я отталкиваю – лишь для того, чтобы снова перехватить. Вода течет, булькает в пузе водяного элементаля, похожего на гигантскую прозрачную улитку, мечется от меня к Аладьеву, не может выбрать.

Если дуэли двух магов с даром стихийного типа похожи на тяни-толкая, то дуэль двух водников за стихию – это самое настоящее перетягивание каната. Главное, чтобы никто не вмешался. Если полезет Фанис Ильдарович с даром воздуха, последствия могут быть непредсказуемыми. Если светлость с электрическим даром – слишком предсказуемыми. Из нас троих получится отличный… ладно, скверный шашлык.

Где они, кстати? Взглянуть некогда, остается лишь надеяться на то, что Степанов со следователем в порядке. Удар был сильным, но по касательной, их же просто отшвырнуло…

Нет! Нельзя думать, надо сосредоточиться на схватке!

Вода течет, переливается, не желает оставаться в чьих-то руках. Поток внутри элементаля закручивается водным вихрем, а напряжение между мной и Аладьевым становится почти физическим. Невидимый канат между нами кажется водяным прессом, но этот пресс разлетается в водную пыль, чтобы снова собраться в канат – и снова разлететься ворохом пыли. Одежда, волосы, обувь, все промокло насквозь, но плевать!

Вода, иди сюда!

Вода, я дождь, я родник, я ручей, я река, я море!

Вода, идем!

Я перетягиваю этот проклятый мокрый канат, и Аладьев вдруг отпускает, на секунду теряя контроль. Освобожденная стихия бьет по мне как кнутом, закручивается вокруг бурей. Слишком резко! Схватить, удержать, не дать закрутиться. Увидеть, как Рома вновь тянется к роднику-грифону, швырнуть в него водным облаком и резко шагнуть вперед, сокращая и без того небольшую дистанцию, ударить… нет!