– Давно меня не обвиняли в некомпетентности, ну да ладно, – смеется светлость. – Придется, что ли, подтягивать под это дело.

Ему, на самом деле, довольно много придется изучать и читать.

И мне, как выяснилось, тоже. Вуз-то педагогический, это звучит буквально как отдельный пункт плана. Планируется, что я буду поступать на учителя русского языка и литературы, проучусь год, а там посмотрим. Если светлость вернут из ссылки, переведусь в Петербург, а если нет – сориентируюсь по ситуации. Можно будет, например, перейти на заочное отделение в каком-нибудь из вузов Уфы. Светлость осторожно предложил рассмотреть такой вариант сразу, а не ждать год, только меня совершенно не тянет мотаться по сессиям, пока в городе орудует маньяк, скрываются масоны, живет Распутин и еще невесть кто, а Степанова пытаются убить.

– А вдруг на вас нападут без меня? – говорю я, и светлость смеется. – Я же никогда себе этого не прощу. И им. И никому.

– Ольга Николаевна, вы даже не представляете, насколько это для меня важно. Спасибо.

Я знаю, что светлости грустно без привычного круга людей и скучно без дела, он мечтает быстрее выйти на работу. Вот и лезет везде, порой привлекая ненужное внимание. После покушения и больницы Степанов развлекается внезапными допросами у Фаниса Ильдаровича, следователя, ведущего его дело.

Плюс немного помогает мне с подготовкой – не к экзаменам, благодаря представлению за подписью императора меня примут без них – а к собеседованию. Где, как мне говорят, будут вопросы по русскому языку, литературе и истории Российской Империи! При виде примерного списка этих самых вопросов мне очень хочется пойти и поругаться, но решаю отложить это на случай, если это собеседование я вдруг не пройду.

Впрочем, готовиться все равно надо. Русский язык, к счастью, сейчас без «ятей» и других подозрительных букв. Орфографическую реформу, как выяснилось, готовили еще с тысяча девятьсот четвертого года, только в нашем мире новые правила ввели после революции, а здесь – на три года позже. Литература примерно как у нас, по крайней мере, классическая. Есть и отличия, в основном из-за магии и исторических реалий, есть новые имена, но догнать несложно. К тому же многое я за месяцы жизни в этом мире уже прочитала. А что еще делать вечерами без компьютера и гаджетов? Кстати, телевизоры тут технически есть, но еще не стали предметом массового потребления. Славик как-то хотел прикупить, но я и смотреть не могу на эту допотопную жуть.

А вот с историей проблемы. Серьезные. Я ее изучала, но по верхам, в основном то, что требовалось в моменте. Глубоко не погружалось, а надо было! Так что стараюсь если не систематизировать знания, то хотя бы подготовить ответы на вопросы и вызубрить их. А потом повторить, не глядя в бумажку, чтобы было похоже на нормальный ответ.

Вот за этим я и попадаюсь Степанову.

Уже не в гостинице – я сняла квартиру неподалеку от института. Тут, в кустах сирени, есть беседка, вот в ней я обычно и сижу, потому что окна в квартире на юг и летом страшная духота.

И вот я спокойно учу ответ на вопрос про Куликовскую битву, а светлость приходит, здоровается и садится. Какое-то время слушает, а потом выдает:

– Ольга Николаевна, у вас в Горячем Ключе так странно преподавали историю. Словно вообще без магии.

Я смотрю на него и с трудом удерживаюсь от того, чтобы не высказаться нецензурно. Степанов же не знает, что я не из этого мира! И что мои собственные воспоминания об уроках истории причудливо накладываются на воспоминания старой Ольги! Она, как назло, не особо старалась все это запоминать. И там, где в ее воспоминаниях есть пробелы, мои собственные знания выходят на передний план!

– Просто я не училась в гимназии, Михаил Александрович, – говорю я, чувствуя, что пауза становится какой-то неловкой. – Ко мне ходили частные учителя. Помните, из-за дара?

Секунда осознания на лице светлости. Он, кажется, вспоминает, что я не ходила в гимназию, потому что дар не открылся в шестнадцать. Думает, наверно, что учителя жалели девочку, лишенную дара, и старались не делать акцент на магии.

Прекрасно: теперь и светлость расстроился. Стоит и подбирает слова извинений. Что он забыл про пропущенную мною гимназию, и совсем не хотел обидеть!

– Да бросьте, все в порядке. Я просто смотрю на эту программу и понимаю, что у меня в голове каша.

– Ольга Николаевна, прошу вас, не огорчайтесь из-за моей ужасной бестактности. И в целом до собеседования много времени, подготовитесь. Единственное, я бы посоветовал поменять учебник, Карамзин тяжеловат в плане слога.

В итоге я иду по проторенной дорожке и нанимаю репетитора, чтобы со всем этим разобраться. И по дару тоже. Я уже занималась в Горячем Ключе, надо бы и тут возобновить.

Репетитор, маленький сухой старичок, такой же смуглый, как Фанис Ильдарович, внезапно оказывается каких-то антиимперских взглядов, из той серии, что в империя виновата что в тех войнах, которые начала сама, потому что воевать плохо, так и в тех, где напали на империю – она же и спровоцировала.

Степанов, который любит приходить в ту самую беседку во время наших занятий, говорит, что «представления о геополитике тут на уровне пятнадцатилетнего подростка». Я вижу, как он сердится, но старается этого не показывать – говорит, что не видит смысла препираться с пожилым человеком. Его же уже не переделать.

После двухчасовых занятий всегда часовая прогулка со светлостью. Мы любуемся маленьким ухоженным городком и обсуждаем все подряд. И учебу, и профессора, и неуловимых масонов, о которых в библиотеках нет ничего, и такого же неуловимого маньяка, новости и вообще все на свете.

В одну из таких прогулок светлость затаскивает меня в ювелирный и покупает помолвочное кольцо:

– Прошу вас, Ольга Николаевна. Помолка без кольца – несерьезно.

По такой логике у меня должно быть аж два кольца от Боровицкого. Но нет, они ничего не покупали ни в первый раз, ни во второй. А светлость считает, что это важно, и что должно же у меня что-то остаться на память.

Когда я соглашаюсь, он сам надевает на мою руку кольцо, а потом осторожно целует мои пальцы и смотрит так серьезно, словно все это – по-настоящему. Я чувствую, как в лицо бросается краска, и на губах светлости появляется улыбка.

– Что вы! Нет, Ольга Николаевна, не смотрите на ценник. Давайте будем считать, что это вместо того пистолета, сгоревшего в усадьбе.

– Олька, это ужасно, – жалуется Славик в телефонную трубку. – Еще чуть-чуть, и я стану приказчиком, как оте… как Реметов! Быстрей бы все разрешилось!

После того, как я перебралась на квартиру, мы с братом снова созваниваемся через Главпочтамт: обмениваемся телеграммами, договариваясь о времени, а потом уже приходим разговаривать. Тема одна – переезд.

Он у нас отложился по самой нелепой причине – Марфуша хочет приехать в Бирск со своей козой. Той самой, которая была у нас в Горячем Ключе.

Сначала ее прислали в Петербург со знакомыми Елисея Ивановича, а теперь Славик бегает, пытаясь организовать доставку козы в Уфимскую губернию. И неизвестно, что проще – отправлять ее на перекладных или давать на лапу проводникам, чтобы пустили в поезд.

В дело перевозки я не лезу, чтобы не мешать брату приобретать опыт решения нестандартных задач. Моя забота – это жилье, потому что квартира на втором этаже как-то не очень подходит для содержания коз. Я даже у хозяек светлости спрашивала, нельзя ли им доплатить, но они категорически отказались. Если с висельником, говорят, они еще смирились, то козы – только по Достоевскому! То есть сначала Евдокию Ильиничну с Ларисой придется убить.

Так что я снова бегаю по городу и ищу съемный дом. Ситуация на рынке жилья усложняется тем, что скоро начнется учебный год, и свободного жилья станет еще меньше. Пару домов удается присмотреть, но ситуация осложняется тем, что кроме козы в нем будут жить еще как минимум Славик с Марфушей, а возможно и я, так что нужен комфорт. Нужно расширять круг поисков, и я начинаю присматриваться к пригородам и ближайшим деревням.