Не могу! Ударить человека в наручниках – это слишком, но это секундное колебание стоит инициативы в бою, потому что пока я спешно принимаю решение – не бить, просто толкнуть и положить мордой вниз! – Роман перехватывает инициативу, и мне прилетает ногой в живот.

Отлетаю, падаю, скрючившись от боли, и слышу выстрел – кто это? Светлость или Фанис Ильдарович? Мимо, конечно, мимо, потому что вокруг Аладьева снова почти грозовая туча и огромная масса воды.

Надо подняться, но как же болит…

– Сдавайся, щенок! – кричат слева, и я понимаю, что это Фанис Ильдарович. А справа, значит, Степанов.

– Пошел на «цензура»!.. – орет Рома, и я понимаю, что это срыв, и что он выкладывается по полной, без остатка, и за этим либо выгорание, либо смерть.

Степанов снова стреляет, но какой смысл стрелять в бурю, в шторм?

Нет, смысл есть: Рома отвлекается на него, швыряет в Степанова водяной столб… но тот становится ледяной стеной, когда светлость перехватывает контроль над чужой стихией, обращает ее в свою.

Доли секунды, но я успеваю дотянуться до Солянки, черпнуть минеральной воды. Аладьев видит это и снова словно хватается за невидимый канат. Рома вкладывает всю силу, но он не знает про мои особые отношения с минералкой.

Пусть выгорает, пусть выкладывается весь, но именно сейчас, сквозь боль, я ощущаю, что с минеральной водой я сильнее…

А сильнее всего летящий в затылок кирпич.

Рома падает подрубленным деревом, получив от Фаниса Ильдаровича… нет, не кирпичом, просто куском деревяшки, раскрученным с помощью дара ветра.

Сила удара идеально выверена – Аладьев жив, но лишился сознания. Это не случайный успех – полиция в этом мире проходит специальную подготовку по задержанию магов. Среди великого многообразия магических способностей есть и те, что блокируют магию других, но этот дар очень редкий, не напасешься. Нейтрализуют физическим методами. Да, срабатывает не всегда, но в среднем побегов и прочих проблем с уголовниками-магами не больше, чем с остальными.

– Ольга Николаевна, как вы?

Светлость подходит, помогает подняться, осматривает, быстро и осторожно. Его пальцы легко скользят поверх моего мокрого платья, ощупывают, и по животу разливается прохлада. По ощущениям похоже на холодный компресс.

– Кажется, просто ушиб, – качает головой светлость. – Но вас все равно должен осмотреть врач. И господина Аладьева, конечно же.

Оглядываюсь: Рому как раз приводят в сознание, чтобы не тащить на себе. Удар по бестолковой голове, оказывается, прошел почти даром – мой бывший жених валялся без сознания всего пару минут. Даже, наверно, это было просто легкое оглушение. Но запал драться дальше у него пропал совершенно – теперь Аладьев просто безучастно лежит на мокрой травке.

Кажется, что последняя вспышка отняла у него последние силы – но стоит Фанису Ильдаровичу спросить, а с чего это несостоявшийся дуэлянт решил напасть не на светлость, а на хрупкую девушку, как он находит силы выругаться. С подробным нецензурным описанием, где он эту «хрупкую девушку» видел и в каких именно позах.

– Правда? – нежно уточняет светлость у Ромчика.

– Фигура речи, – вполголоса поясняю я, самостоятельно ощупывая ушиб. – Ничего не было, он не настолько вскружил мне голову.

Короткий смешок Степанова, его пальцы на мгновение стискивают плечо Ромы:

– Что за дурацкая суицидальная попытка? Прошу вас.

Тот хрипит:

– Я… я решил, они… не отпустят. Я же… рассказал… все… из-за нее…

– Нет, Рома, это все потому, что ты – трус, – шиплю я сквозь зубы. – Напоминаю! Ты струсил, когда не женился на мне в первый раз. Какая там была причина, а? Не желал пойти против воли главы рода? Да, ты же тогда был наследником! А потом тебя вышвырнули из наследников, родители сказали, что ты не должен жениться на девушке без дара, и ты снова струсил настоять на своем. Бежать со мной, когда меня выдавали за Боровицкого, ты, конечно же, тоже струсил. Как и сейчас! Ты даже на дуэли не ведешь себя как мужчина!

Аладьев с руганью рвется ко мне, но обмякает от мощного втыка Фаниса Ильдаровича.

Светлость хватает его за плечо, встряхивает:

– Причем здесь Ольга? Заказ же был на меня? Ну?

Рома сплевывает, с отвращением поворачивается ко мне, повторяет:

– Все из-за тебя, дура! Ты даже не знаешь, куда влезла! Знаешь, что мне сказали? Что я должен застрелить Степанова на дуэли и прийти в белом на его похороны! Чтобы ты, якобы, «все прочувствовала»! Иначе они доберутся до меня, до моей семьи! Если бы не ты, Ольга, они бы просто послали сюда кого-нибудь другого!

От Солянки до Бирска четыре километра по скверной грунтовой дороге. Фанис Ильдарович предусмотрительно взял машину, только из-за нашей дуэли лужайка вокруг родника размокла, и начало дороги тоже. Следователь, пока без пассажиров, пытается выехать, но машина вязнет в грязи. Решаем идти пешком.

Аладьев не в том состоянии, чтобы драться снова, но его все равно всю дорогу приходится держать на мушке. Да еще и успокаивать, потому что после срыва у него начинается стадия паники из-за того, что его теперь убьют британские спецслужбы.

Фанис Ильдарович с намеком смотрит на меня, но я могу успокоить бывшего возлюбленного только пинком и словами «даже не представляю, как я могла влюбиться в такое ничтожество». У светлости тоже не наблюдается желания утешать типа, который пытался его убить. Но под взглядом следователя он все-таки выдает, что, судя по примеру самого Степанова, дела у британских спецслужб на территории Российской Империи идут далеко не так хорошо, как об этом рассказывают в бульварных романах. Где легендарные секретные агенты? К нему уже второй раз посылают всякий трусливый сброд!

В итоге Фанис Ильдарович сам успокаивает задержанного в выражениях типа «вы не волнуйтесь, у нашей тюрьмы очень крепкие стены». Судя по виду, следователь сожалеет, что Аладьев рыдает по пути в отделение, а не у него на допросе. Там, может, он, наоборот, возьмет себя в руки, вызовет адвоката и пойдет в отказ.

Но в отделении все не заканчивается: после непродолжительного ожидания, опроса, заявлений и документов активность перемещается ко мне домой – и там еще часа на три!

Но это еще не все. Когда полиция уезжает, опросив меня, перепуганную Марфушу, квартирную хозяйку, осмотрев все и забрав на анализ содержимое чайников, я иду прописывать втык кормилице. Потому что нечего тут сдавать военные тайны моим бывшим кавалерам, да и в целом следует вести себя осторожнее. Я, может, и дождалась бы, когда все уляжется, но тогда мои нотации точно пройдут мимо кормилицы, которая «сама лучше всех знает». А сейчас, может, что-то еще останется в голове.

Отдельный пункт беседы – это мои отношения с Михаилом Александровичем Степановым. Которые кормилицу не касаются от слова совсем. Этот человек мне важен и дорог, и я не хочу, чтобы Марфуша сплетничала, рассказывая про него гадости каждому встречному-поперечному. А если такое произойдет, я страшно расстроюсь и обижусь.

Но пока, конечно, больше всего расстраивается сама кормилица. Я оставляю ее с хозяйкой и ухожу. Степанов идет проводить до моей квартиры. Это, конечно, большой крюк, а светлость устал не меньше меня, но идти сразу к себе он не хочет: напоминает, что среди наших нерешенных проблем еще числится маньяк.

– А, точно! Как думаете, он как-то связан со всем этим, или это просто совпадение?

– Раньше я колебался, но теперь, Ольга Николаевна, мне кажется, что это совпадение. Посмотрим. Ваша версия с автосервисами кажется мне перспективной. Один мы проверили, осталось два.

Согласна, этим тоже надо будет заняться. И еще этим безвинно схваченными Рудиком и Романом – опять Роман! Но, конечно же, не сегодня. Больше всего мне хочется быстрее дойти до дома и отдохнуть, но я вынуждена придерживать шаг, потому что светлость хромает сильнее обычного. Не так, конечно, как в Горячем Ключе, когда ему требовалось трость, но все равно заметно. Еще бы! Весь день на ногах, дуэль, полиция и четыре километра от Солянки до Бирска как вишенка на этом сомнительном торте! Ему бы немного передохнуть, а то от моей квартиры до его гостиницы минут сорок в таком темпе идти. Как бы не оказалось, что перебор.