– Нет, Марфуша, ты не права. Видишь ли, я сама, первая несу смерть. Для тех, кто угрожает мне, моим близким, моей стране. И я планирую продолжать в том же духе. Так что спасибо за чай, я пойду.

– Куда ты пойдешь, горе! – всплескивает руками кормилица.

О, у меня целый список: начнем с полиции, продолжим визитом к главному архитектору и закончим железнодорожным вокзалом. Но говорить это Марфе глупо, а то еще свалится с инфарктом!

– Домой. Я хочу побыть одна.

Марфуша бормочет, что не пустит меня на улицу в таком состоянии, но на кухню проскальзывает Славик в банном халате:

– Да что тут опять случилось?! Объясните нормально! Марфа!

Губы у брата дрожат, и, кажется, это почти истерика. Во всяком случае, он смотрит так, словно вот-вот расплачется. Я молча киваю Марфуше: объясняй ты.

– Оленьку жених бросил!

Брови Славика ползут вверх от таких новостей, а я усмехаюсь, отодвигая чай, к которому даже не притронулась.

Кормилица пересказывает специально для брата: часа с полтора назад Михаил Александрович зашел к ней домой в компании приятеля, которого представил как «Феликс». Сказал, что вынужден срочно уехать, и попросил бумагу и ручку: хотел оставить записку для меня.

– Вот прямо здесь сел и написал, – показывает Марфа на стул. – А этот Феликс стоял вот тут, рядом.

Марфуша рассказывает, что в какой-то момент он заглянул в листочек через плечо Степанова и спросил у нее, не слишком ли официально звучит «Ольга Николаевна». Кормилица подтвердила, что мы со светлостью всегда обращаемся друг к другу по имени-отчеству, и Юсупов отстал. Степанов передал записку Марфуше, и мужчины ушли.

– А светлость? – спрашиваю я. – Как он держался? Как обычно?

– Да, Оленька, он улыбался. Взял листочек, быстро написал и ушел.

Улыбался! Я не знаю, как именно схватили Степанова, и что делали, чтобы убедить его быть послушным. Может, ему угрожали моей безопасностью, или безопасностью Марфы?

Неважно. Его привели сюда и велели оставить записку.

Скорее всего, Степанов придумал текст по дороге, оставалось только перенести его на бумагу. Что и было проделано прямо под носом у Юсупова. Настолько быстро и дерзко, что тот ничего не понял и зацепился глазом только за непривычное обращение к невесте.

А «заговор» – пропустил.

Заговор.

Не месть. Когда я прощалась со светлостью на Троицкой площади, речь шла о том, что Юсупов – друг Освальда Райнера.

О том, что из себя представляет Юсупов, я знала и раньше. Это влиятельный князь из знатного рода, какое-то время состоявший при дворе, забыла на какой должности, но уже лет пять как отошедший от дел. Связи у него при этом остались, и, помнится, светлость предполагал, что заступничество Юсупова – одна из причин, по которой сыночек Освальда Джон Райнер избежал наказания за фокусы с мышьяком, и Степанову пришлось вызывать его на дуэль. У светлости не было никаких иллюзий насчет того, для чего Юсупову потребовалось ехать в Бирск – но при этом не было и никакого повода обратиться в полицию.

Но заговор!

Хотела бы я знать, как Степанов понял, что за ним охотятся заговорщики, а не доморощенные последователи графа Монте-Кристо.

Что ж, это, наверно, и к лучшему. Может, у меня еще есть шанс увидеть его живым. Зачем-то же светлость написал про аэропорт. Скорее всего, его действительно везут в Петербург. Не только для того, чтобы передать в лапы Освальда Райнера, но и чтобы использовать в заговоре. Как?

Наверно, как заместителя министра Дворцового ведомства, имеющего свободный доступ в Зимний Дворец и лично знакомого с императором.

Вот только что-то я сомневаюсь, что светлость пойдет на предательство. Скорее всего, он будет вести себя тихо и ждать удобного момента, чтобы обломать заговорщикам всю малину. Возможно, даже ценой своей жизни.

А значит, мне нужно спешить.

– Марфуша, Славик, я все. Пойду к себе.

Кормилица мигом вспоминает, что хотела напоить меня чаем и желательно оставить ночевать. Она видит, как я расстроена, и боится, что я на нервах наделаю глупостей. Ну, она не так далека от истины.

– Я не собираюсь тут оставаться, Марфуша. Я уже сказала, что мне нужно побыть одной.

Звучит резко, но мне плевать. Кормилица всплескивает руками, но Славик, подмигнув мне, хватает ее за локоть и начинает скулить, что сейчас страшно обидится на Марфушу из-за пренебрежения его персоной. А то, видите ли, все внимание Ольке, а ему – шиш!

Кормилица, конечно, бросается утешать страдальца, а я тихо выхожу и закрываю за собой дверь.

Домой я, конечно, даже не собираюсь. Документы у меня при себе, так зачем тратить время?

Я бегу в центр, в управу, без спроса захожу в кабинет главного архитектора и прошу его помочь мне с билетами в Петербург, а еще – передать про заговор кому следует. Тот говорит, что ему уже пришли указания искать князя Феликса Юсупова, видимо, светлость все-таки с кем-то связался, но про заговор он слышит впервые. Ну так подробности и мне неизвестны, увы.

Потом заглядываю к Фанису Ильдаровичу – объяснить ему, что Славик дома, а я срочно уезжаю из Бирска – и вместе с кучей инструкций получаю обратно торбу с деньгами, которую следователь лично достал из тайника. Они уже начали отрабатывать по похищению Славика, но я оказалась быстрее.

Что ж, деньги – это даже неплохо, будет проще нанять машину. Первая мысль – обратиться в автосервис к Воробьеву, но делать этого не приходится – когда я возвращаюсь к главному архитектору, у него уже готова машина в Уфу.

За время моего пребывания в Бирске аэропорт в столице губернии, конечно, не появился. Поэтому обратный путь выглядит так: добраться до Уфы, там сесть на поезд до Челябинска и улететь с бывшего военного аэродрома Шагол. В машине я в основном нервничаю и вспоминаю беседу с Фанисом Ильдаровичем, и только в поезде получаю возможность отдохнуть.

Сон в поезде – это то, что надо, чтобы отдохнуть и привести в порядок мысли. Потеки засохшей крови на подушке немного напоминают о выгорании, но в целом я чувствую себя неплохо.

Проснувшись, первым делом задвигаю подальше мысль о том, что Степанов может быть уже мертв. Иначе зачем столько возни? Славика, значит, закапывай, записки пиши, показывайся Марфуше – ужас! Очевидно, все для того, чтобы использовать светлость в заговоре, а потом передать в нежные руки Освальда Райнера. Который, похоже, все-таки под надзором, потому что в Бирск не едет, а сидит в Петербурге и ждет, когда ему привезут желаемое на блюдечке с голубой каемочкой.

Главный вопрос: а что, собственно, изменилось? До последнего эпизода светлость просто пытались убить, а тут внезапно какой-то заговор. Но, надо признать, под руководством Юсупова миньоны Райнера стали действовать успешнее. А до того что Вадим Шишкин, что Роман Аладьев вели себя эффектно, но не сказать чтобы эффективно.

В авиакассе я получаю забронированный на меня билет в Петербург. Прикидываю по времени: хватит, чтобы съездить на телеграф. Но может, сразу в аэропорт? Попробую расспросить персонал, не видели ли они моего жениха, Степанова Михаила Александровича, а то мы с ним, кажется, разминулись…

Да, видели.

Да, разминулись.

Да, он улетел в Петербург предыдущим рейсом, тем, что был двенадцать часов назад. Похоже, ехал до Челябинска не на поезде, а сразу на машине.

Да, он был не один, с друзьями. Двумя. С красивым серьезным мужчиной средних лет, правда, его фамилию мы вам не назовем, потому что не положено… а, не надо, знаете? Ладно. И с пожилым бородатым мужчиной с горящими глазами, его фамилию мы тоже не назовем… а, его тоже знаете, дядя Гриша, понятно. Колоритный у вас дядя Гриша, конечно. Пугающий даже. Что? Да не за что, рады помочь!

После бесед в аэропорту понимаю, что на телеграф надо будет вернуться. Там я отправляю две срочные телеграммы, Славику и главному архитектору, чтобы договориться о двух телефонных звонках уже из Петербурга, и спешно возвращаюсь в аэропорт.