Вода, иди сюда!

Я тянусь к нему даром, и Райнер вдруг замирает. Он, кажется, что-то чувствует. Например, то, как вода испаряется из его тела.

Посол поворачивается ко мне, спешно лезет в карман, вытаскивает револьвер, но не успевает спустить курок – я бросаюсь вперед и хватаю его связанными руками.

– Fuck off, сука, Феликс, отцепи this cunt!..

Пусть ругается, сволочь. Это никак не мешает мне выдернуть из его ослабевших пальцев револьвер.

– Отцеплюсь как ты сдохнешь!..

Райнер швыряет в меня порыв ветра, выбивает из рук револьвер. Но только зря тратит силы, потому что влага уже покидает тело шпиона и несется ко мне.

И это тоже непросто: последняя капля магии жжет мои вены. Опрокидывает. Переворачивает. Выжимает до дна.

Силы снова кончаются, и я проваливаюсь в кровавый туман – и Райнер падает рядом со мной. Бьется, хрипит, пытаясь отцепиться.

Недолго.

Потом, кажется, меня все же кто-то оттаскивает. Я разжимаю пальцы, и меня пинком отбрасывают от тела Райнера – так, словно опасаются прикасаться руками.

Под щекой вдруг оказывается влажная ткань чужого пальто. Черное. Значит, Степанов. Замечательно. Лежать, прижавшись к нему, мне нравится больше, чем в обнимку с Освальдом Райнером. Даже дохлым.

Тем более дохлым!

– Ося похож на сушеную рыбу, – голос Распутина доносится как сквозь вату.

– Фиш энд чипс, – комментирует Юсупов. – Неудобно получилось, н-да. Я держал второй дар Степанова, но про девчонку забыл.

В его голосе слишком мало сожаления, и я вдруг понимаю, что эти двое действительно как-то не разбежались помогать Райнеру.

– Кончать бы этих двоих, – хрипло говорит Распутин. – Михаил еще дышит. Ося недоработал. А девка даже шевелится.

– Некогда. Душить долго, выстрелы могут привлечь внимание. У вас, Григорий Ефимович, есть нож? Нет? Вот и все. Идемте, не будем тратить время на падаль.

Ноябрьский снег скрипит под ногами у заговорщиков. Я пытаюсь поднять голову, но мир соскальзывает в ослепительную белизну.

– Оленька, пожалуйста, нужно идти. Вам нельзя так лежать, вы замерзнете.

Голос и прикосновения светлости вытаскивают из забытья. Я понимаю, что лежу, уткнувшись носом в его пальто, и вдыхаю запах пороха и железа. Холодные пальцы Степанова перебирают мои волосы, гладят по спине, пытаются осторожно встряхнуть.

– Все… в порядке…

Мне действительно уже не так паршиво. Да, слабость, да, голова кружится, но хотя бы получается сесть. Только дара опять не ощущается – снова выложилось. Что ж, это терпимо. Кстати, забавно, но у меня высохло пальто. Похоже, что это случилось, когда я сушила Райнера до состояния мумии из Британского музея.

А вот Степанову, кажется, хуже. Меня-то никто и пальцем не тронул, если не считать эпизода с вылавливанием из залива, а светлость били, долго и со вкусом. Потом тащили через залив, и наконец последний срыв Райнера явно не добавил ему здоровья. По всяком случае, встать он не может. При попытке подняться его глаза заволакивает туманом, и он виновато улыбается:

– Я еще немного полежу, ладно?

Киваю. А что я могу сделать? Только взять его холодную руку, погладить. Но, кажется, светлость уже потерял сознание и ничего не чувствует.

Осматриваю его, пытаясь понять, от чего это: выгорание или что-то более серьезное, вроде разрыва внутренних органов от побоев. Обнаруживаю минимум два перелома ребра. Ему нужна помощь врача, но где его взять? Бежать на пост? До него примерно полкилометра, это недалеко. Но сколько времени уйдет на попытки объяснить, что случилось, и что нужно не только помочь Степанову, но и поймать Распутина с Юсуповым?

Но решать это, похоже, не мне. В процессе осмотра светлость приходит в себя и начинает просить:

– Доделайте это, Оленька. Отсюда не так далеко до Стрельны. Остановите Распутина, он не должен попасть к царю. Они хотят навязать войну, но нам нельзя, у нас сейчас Япония на Дальнем Востоке. Портсмутский мир…

О, это я помню. Портсмутский мир был заключен на других условиях, японцам не досталось ни Южного Сахалина, ни Ляодунского полуострова, ни Порт-Артура. И сейчас, похоже, японцам захотелось все же заполучить Порт-Артур. А британцам позарез нужно сорвать мирный договор с Финляндией, отпавшей во время кризиса тысяча девятьсот семнадцатого года – того, что чудом не вылился в Гражданскую войну. И у меня перехватывает дыхание, когда я вижу далекие контуры Второй мировой.

А светлость шепчет уже другое. Про то, как ему повезло, что есть я. Что он никогда не рискнул бы просить подобное у других. Он в очередной раз убедился в этом, когда оставил записку с сообщением о заговоре. Боялся только – вдруг она меня ранит? Особенно когда старая нянька попросила написать про помолвку, чтобы «не морочить девочке голову». Светлость сказал тогда: это лишнее. Но Юсупов взглянул на Марфушу и велел Степанову сделать, как она просит.

– Так, подождите, – резко говорю я, с трудом удерживаясь от желания схватить явно уплывающего Степанова и встряхнуть. – Марфуша понимала, что вы в заложниках?

Светлость фокусирует взгляд на мне:

– Нет, Оленька, мне так не показалось, – он на секунду прикрывает глаза и добавляет. – Про помолвку она сказала, когда я заявил, что уезжаю, и попросил бумагу, чтобы проститься с вами.

Юсупов, видимо, знал от сообщников, что Марфа мечтает отделаться от Степанова. Поэтому, видимо, и решил подыграть. Но это ни на что не повлияло, потому что плевать я хотела на эти формулировки.

Что ж, зато теперь мне понятно, почему заговорщики не воспринимали меня всерьез. Марфуша хорошенько промыла мозги им своим нытьем. Нудела, наверно, как мне, что нежной бедненькой Оленьке нужно нормального жениха, который будет о ней заботиться, а не вот это вот все. Одинокий глас рыжего, обиженного из-за похорон в белом, затерялся в этом потоке.

– Ладно, это потом, – решаю я. – Пожалуйста, расскажите мне все, что знаете. А я пока поищу оружие.

Тут, шагах в пяти, у нас сушеная мумия Райнера. И помнится мне, что перед смертью он выбил у меня из рук револьвер. А потом, кажется, еще и свалился сверху.

Пока Степанов выдает инструкции – как идти ко дворцу, где посты, кого можно просить о помощи, а от кого лучше держаться подальше – я пытаюсь найти револьвер. Оружие и вправду обнаруживается под трупом. Повезло, что Распутин с Юсуповым так старательно игнорировали нашу схватку, что пропустили этот момент.

Проверяю барабан: два патрона. В самый раз, да. Одна пуля – для одного, а их как раз двое. Надеюсь только, что порох не отсырел.

Так, теперь пальто. Мое высохло, но ведь нужно укрыть Степанова. Он не падал в залив, но ткань все равно была влажная на ощупь.

– И помните: пока вы без дара, ни Юсупов, ни Распутин вам ничего не сделают. Они могут воздействовать только на магов. Вы очень удачно сгорели, Оленька. А теперь… что вы там делаете?

О, кажется, светлость заметил, как я пытаюсь вытряхнуть Райнера из пальто! Но это непросто, потому что мумия скрючилась и лежит буквой «зю».

– Хочу раздеть труп посла и укрыть вас.

– Пожалуйста, воздержитесь, я не замерзну. Не хочу лежать рядом с голой мумией Райнера.

На фоне всего, что случилось, это даже смешно.

Я возвращаюсь к Степанову для секунды прощания. Последняя улыбка, уже через силу, последнее пожатие его ледяных пальцев.

Прозрачные глаза светлости туманит болью, и это уже не скрыть. Он говорит, что чуть-чуть отлежится и попробует добраться до заставы, и я делаю вид, что поверила.

Вытаскиваю револьвер, стреляю в воздух и только потом бегу во дворец.

Одна пуля – для одного, не так ли? Второго, похоже, придется топить в фонтане без всякой магии. Но мне на это плевать. Главное – что светлость найдут.

Путь до Константиновского дворца комкается и не остается в памяти. Инструкции светлости – куда бежать и где перелезть – я исполняю на автопилоте. Адреналин бурлит в крови, и я надеюсь лишь на то, что второе дыхание не закончится раньше, чем я снова увижу Распутина.