Марфуша всхлипывает и кается в трубку. Рассказывает, что столкнулась с Аладьевым в Петербурге и на радостях рассказала ему все-все. И про события в Горячем Ключе, и про ссылку Степанова, и про то, как я поскакала за ним в Бирск. Они обменялись адресами, и Ромчик начал заглядывать в гости. Потом приехал в Бирск. Он говорил, что любит меня и будет добиваться ценой всего, и Марфуша слушала, развесив уши. Совсем как старая Ольга, когда Аладьев обещал ей золотые горы!

Кормилица уже представляла, как я расторгну помолвку с сомнительным господином Степановым, притягивающим неприятности и проблемы. Но в воздухе запахло дуэлью – и Марфуша перепугалась. Она решила, что светлость застрелит Рому. Но вышло так, что Аладьев оказался в тюрьме – что, разумеется, не добавило симпатий Степанову.

Так что, когда к ней обратились Ромочкины друзья, она не колебалась.

– Они сказали, у них есть план, как заставить Степанова уехать, – всхлипывает кормилица. – Нужно только оставить записку и привязать козу! Они сказали, Славику ничего не грозит!.. я думала… думала…

Она думала, что все сработало. Степанов зашел к ней и оставил прощальную записку. Марфуша даже попросила его написать про помолвку, чтобы у меня не осталось иллюзий. Феликс, друг Ромчика, согласился, что это не помешает. Степанов не стал возражать, только улыбнулся.

Марфуша думала, что все хорошо. Без Степанова я образумлюсь и выйду замуж за Ромчика, а если и нет, то найду нормального жениха вместо сомнительного опального чиновника, да еще и вдовца. Но тут почтальонша принесла телеграмму, и выяснилось, что я уже в Петербурге. Полетела за светлостью! Билеты как-то нашла. Вот сдался же мне этот Степанов!

– Марфуша, ты дура?

Теперь уже я не могу молчать. Рассказы про светлость, про то, что его нельзя даже сравнивать с трусливым и жалким Аладьевым, летят вперемешку с рассказами про маньяка, поездку в багажнике и Славика, закопанного в мешке.

Молчание в трубке, и мне даже кажется, что Марфа вот-вот все поймет. Но в следующую секунду кормилица выдает:

– Ты так изменилась! Иногда я гляжу на тебя и вижу, что ты совсем другой человек!

Она еще что-то говорит, но на меня вдруг наваливается опустошение. Все, это финиш. Сил моих больше нет! Вернемся из Петербурга – и я заберу Славика и оставлю ее вдвоем с козой!

– Да, Марфа, я изменилась. В этом-то и проблема. А теперь мне надо идти.

Устало кладу трубку на рычаг и прислоняюсь головой к полупрозрачной стенке будки. Мы вроде и не так долго общались, от силы минут пятнадцать, но я чувствую себя хуже, чем после вчерашнего.

Вот как? Как можно быть такой дурой?! И я не только про Марфу, дуру тупую, но и про себя, дуру слепую. «Кормилица сдает от переживаний»! Как же! Нет, она просто водила меня за нос, причем для моего же блага! Она ведь не с посторонним человеком меня сватала, а с тем, в кого старая Ольга была влюблена до потери пульса! Хотела даже отдаться, но покойный ныне духовник советовал ждать до свадьбы несмотря на неземную любовь.

А светлость, что светлость? Марфуша считала, я обручилась с ним только от безысходности. И стоит избавиться от проблемы, как я вернусь в объятия Ромчика.

Ладно.

Чуть-чуть остыв, я выбираюсь на улицу: хватит страдать, пора действовать. Попробую найти министра Императорского двора, начальника светлости.

Вот только стоит мне выйти на крыльцо, как на плечо опускается чья-то тяжелая рука:

– Княжна Черкасская?

Ничего хорошего я от этого, конечно, не ожидаю. Но не вырываюсь, хотя в первые секунды такой шанс есть. Только поворачиваю голову, рассматривая незнакомца: красивый мужчина средних лет с тонкими, благородными чертами лица. Пальто, шарф, тяжелая рука у меня на плече справа, а потом и что-то твердое, прижавшееся к моему боку слева. Очень похоже на дуло пистолета через два слоя одежды.

Мало приятного, в общем.

Первая мысль: архитектор или Марфуша? Это в Бирске у нас единственный телеграф, а в Петербурге-то нет. Кто-то должен был знать, что я именно тут. А телеграммы с указанием места, куда именно надо будет звонить, я отправляла лишь в два адреса.

– Идемте со мной, княжна. Не дергайтесь и не привлекайте внимание. Вы же хотите увидеть Степанова?

Хочу. Очень хочу. Поэтому даже не думаю вырываться, пока есть шанс сбежать. Удрать-то я, допустим, и без магии удеру, а толку?

А потом уже все, поздно. Мы сходим с крыльца и целенаправленно идем к подворотне как добрые друзья-гопники. Забавно, что в манерах у человека, поймавшего меня у телеграфа, читается легкая неуверенность. Он точно сомневается, что я – та самая княжна Ольга Черкасская. Может, просто похожая девушка? Но в подворотне, рядом с припаркованной машиной, его сомнения, очевидно, заканчиваются. Незнакомец отступает, и я вижу в его руках пистолет.

– Руки! И не вздумайте использовать магию.

– Была бы еще она, – усмехаюсь я, но спокойно поднимаю руки.

– Умничка, – мужчина улыбается почти по-отечески.

Он заставляет меня положить руки на капот автомобиля, ощупывает сначала поверх пальто, потом заставляет расстегнуться. Находит и забирает оружие.

– А Михаила Александровича я увижу живым или как обычно?

Мужчина хмыкает, скупо отвечает: сначала живым, а там уже как пойдет. Усмехаюсь в ответ, и мне поступает предложение залезть в багажник. Ей-богу, это даже уже смешно! Вроде не Бирск, не маньяк, а туда же!

Машину трясет. Я лежу, свернувшись клубочком, в темном багажнике, и думаю, что это точно Юсупов или кто-то из его прихвостней, а сдала меня ему Марфуша. Архитектору я сказала про выгорание, а ей не стала, берегла нервы старушки. И ведь успела же, зараза, дойти до своих «друзей», пока Славик отлучался! Похоже, они расквартировались где-то неподалеку, чтобы было удобно общаться со старушкой.

Сколько проходит времени? Я успеваю замерзнуть. Мысли замедляются, холод утягивает в апатию. Или она наступила и раньше? Я то злюсь на кормилицу, то ругаю себя за доверчивость, то жалею, что глупо бросила трубку вместо того, чтобы попросить позвать Славика и велеть ему держаться подальше от этой ненормальной бабки.

Внезапная тряска отвлекает от невеселых мыслей. Машина скачет по кочкам, потом останавливается. Лежу в ожидании неизвестного. Вот хлопает дверь, потом шаги, а потом я слышу голос Распутина. Он же у нас из серии «невозможно забыть».

Старец говорит что-то про упрямого Мишу и теряющего терпение Освальда.

– Сейчас захочет, – отвечает мой похититель, судя по голосу, приближаясь к багажнику. – Если, конечно, это она. Она спрашивала про Степанова, но я почему-то не почувствовал магии.

Крышка багажника открывается, и на меня смотрят двое: похититель и Григорий Распутин собственной персоной. Только он почему-то без бороды и в пальто по последней петербургской моде.

Старец склоняется надо мной, заглядывает в лицо, буквально ощупывая тяжелым маслянистым взглядом:

– Она, Феликс. Только выгорела, начисто.

О, ясно. Значит, Юсупов все же поехал за мной лично. Какая высокая честь! Или у них тут просто не так хорошо с ресурсами?

Юсупов галантно протягивает руку, помогая мне выбраться из багажника. В глаза бросается невозможная белизна. Вчера выпал снег, но если в городе он уже превратился в кашу, то здесь его насыпано до горизонта – так, что хочется протереть глаза. Не сразу понимаю, что передо мной – море, вернее, Финский залив. Но волн не видно – они скованы свежим ледком. Совсем как далекая река Белая в Уфимской губернии.

– Феликс, ты что, не связал девочке руки? – подозрительно уточняет Распутин.

– Ольга Николаевна обещала быть умничкой. Здесь кочки, мне не хотелось, чтобы она расшиблась.

Такое благородство, аж глаз дергается! Связывать руки не будем, чтобы я могла упираться в стенки багажника при тряске, но в салоне не повезем!

– Надеюсь, ты не привел «хвост»? – придирчиво уточняет старец.

Пока Распутин и Юсупов обсуждают технику безопасности при похищениях девиц, я пытаясь осмотреться.