– Поднимитесь, я вам чаю налью, – говорю я у подъезда.

Такое предложение могло бы звучать двусмысленно, но мы оба знаем, что чай в нашем случае – это просто чай.

Степанов мягко улыбается сквозь усталость:

– Только ненадолго, хорошо?

Понятно, хочет быстрее добраться до дома и лечь. Вот, и стоило тогда меня провожать? Мелькает мысль, что я тоже могла бы остаться у Марфуши, только в тот момент мне ее видеть совсем не хотелось.

Иду ставить чайник, а светлость прошу подождать в гостиной. Там диван, а на кухне у меня три неудобные табуретки, никак не поменяю.

– У меня есть предложение, от которого вы не сможете отказаться, - говорю я с кухни, и в ответ прилетает смешок и шелест газет. – Смейтесь-смейтесь!

Я ставлю чайник, закидываю вариться картошку, а светлости приношу тазик с горячей водой – погреть ноги. Мыться у меня целиком он точно не согласится, но, может, хоть так позволит себе чуть-чуть расслабиться после всех этих событий.

– Вы были правы, тут никак отказаться, – с улыбкой констатирует светлость. – Совершенно безнадежно.

Он убирает газету, опускает ноги в воду, сначала чуть-чуть морщится – горячо – но потом привыкает. Чуть откидывается на диванную подушку, прикрывает глаза.

Спокойным, умиротворенным лицом Степанова сейчас хочется любоваться. А еще забавно выглядит сочетание расслабленной позы и строгой одежды, той же самой, в которой он еще к архитектору ходил, утром. Надо хотя бы…

– Отдыхайте, – тихо говорю я, прерывая уютную паузу из-за мысли о том, что так можно еще неизвестно до чего досмотреться.

Ухожу на кухню, а когда возвращаюсь, светлость уже дремлет, свернувшись на диване. Тазик я уношу, приношу легкое одеяло, укрываю его, прямо поверх одежды. Вот так. Пусть спит. Не думаю, что одна ночь в моей квартире как-то ужасно повлияет на нашу репутацию.

– Ольга Николаевна? – Степанов сонно открывает глаза, но почти сразу же закрывает и заворачивается в одеяло. – Мне так спокойно с вами. Спасибо.

Несмотря на зловещие угрозы Романа Аладьева насчет того, что по следу Степанова идет британский шпион Освальд Райнер со своими миньонами, простите, масонами, в Бирске ничего не происходит вплоть до конца октября.

Сам Аладьев сидит под стражей, но не в Бирске, а в Уфе. Я его вижу во время следственных действий, половина из которых, конечно же, проходит на месте дуэли, а вторая половина – дома у Марфуши, в компании квартирной хозяйки, Славика и козы.

Без козы, извините, никак! Она у нас главный зритель процесса, потому что Марфуша с хозяйкой переделали летнюю кухню в загон, не спросив ни меня, ни полицию! Не подумала, что у нас тут Аладьев еще не в суде, и что это место может понадобиться для следственных действий! Для проверки показаний на месте, например.

Нашу полицию, конечно, не смутить какой-то козой, а вот Рома изрядно теряется под взглядом желтых глаз с прямоугольными зрачками. Опоздавший к дуэли Славик предполагает, что Аладьев чувствует в козе родственную душу.

Фанис Ильдарович делится со Степановым некоторыми подробностями, и тот уже рассказывает их мне: оказывается, Аладьева действительно завербовали в Москве, по линии масонской ложи. Мой бывший жених никогда не считал это увлечение серьезным и утверждает, что ходил туда «для галочки», но даже с «галочкой» у него обнаруживается вторая или третья ступень посвящения. Вернее, градус – у масонов, оказывается, не ступени, а градусы, как в водке. На Рому надавали, угрожая сдать в полицию за участие в запрещенной организации, и вынудили поехать в Бирск. Предполагалось, что он вызовет Степанова на дуэль, используя меня как предлог, потом реализует блестящий план с похоронами в белом, и, получив крупную сумму денег от местных «братьев», уедет из страны.

Вот только проблемы с реализацией этого плана начались уже там, где оказалось, что тот самый «брат», Вадим Шишкин, с которым Роман должен держать связь, находится в розыске у полиции по обвинению в двойном убийстве.

Аладьев, кстати, подтвердил версию главного архитектора, что Вадим скрывается где-то в Бирске. Я ставлю на подземные ходы под городом, но Степанов считает, что это будет слишком мелодраматично. К тому же уже октябрь, и суровый уральский климат как-то не располагает к тому, чтобы прятаться в неотапливаемом подземелье. Так или иначе, поиски продолжаются.

Светлость пересылает всю имеющуюся информацию друзьям в Петербург, но сделать они ничего не могут. У Освальда Райнера дипломатический иммунитет, и на него даже дело так просто не возбудить. Только серьезное обвинение в совершении тяжких или особо тяжких преступлений, только неопровержимые улики, но точно не показания такого ненадежного свидетеля, как Аладьев. От которых он, к тому же, откажется при малейшем давлении! Ну, или ловить господина Райнера за руку, желательно над трупом, но ни меня, ни светлость это не устраивает. По понятным причинам.

Что еще? Хожу на учебу, завела нескольких приятельниц в группе, но близких отношений пока ни с кем не складывается. Степанов читает философию, но не у моей группы. У нас он вел только один раз, подменяя заболевшего преподавателя, и однокурсница, изволившая слишком им восхититься, была немедленно занесена мной в черный список.

По маньяку прогресса нет. Те самые Рудик и Роман, с которыми я хотела поговорить, благополучно уехали из Бирска после того, как их выпустили, и живут в Тольятти. Вернее, в Ставрополе Самарского уезда – именно так называется сейчас этот город неподалеку от Самары. И я не уверена, что это вообще не село.

Об этом рассказывают родители первой жертвы, с которыми я успеваю пообщаться по наводке одного из моих институтских преподавателей. Оба хозяина автосервиса тоже вроде вне подозрений: я видела их мельком, никого вроде не опознала. Отдаленно похож Чижов, но Фанис Ильдарович утверждает, что он в городе на хорошем счету. Грачев похож еще больше, но он вроде как в это время был в Самарской области. В общем, бесперспективно.

Ровно до тех пор, пока маньяку не попадается одна из моих однокурсниц.

Про новую жертву маньяка я узнаю случайно. Ничего, как говорится, не предвещает.

– Он сказал: лучше бы ты отдалась ему, получила удовольствие, чем сейчас сидишь вся побитая, – доносится сзади посреди пары по истории. – Говорит, забери заявление, никто его все равно искать не будет.

История вместе с восстанием декабристов как-то сразу отходит на второй план. Я оборачиваюсь: это Ксюша шушукается с подругой, Альмирой.

Когда Ксения явилась на пары с толстым слоем пудры, не скрывающим фингал под глазом, и с разбитой намазанной мазью губой, я не особо насторожилась. Подумаешь, выходные насыщенные! Я и сама, бывает, хожу побитая и в синяках.

Но сейчас ясно, что нужно разобраться. У кого это заявление не принимают? У Ксюши?

Собираюсь подкараулить обоих подруг после пары, но поймать их получается уже на выходе из института. Девчонки не очень хотят со мной откровенничать, так что я хватаю Ксюшу за руку и оттаскиваю от красного институтского фасада под ближайшую елку:

– Что это такое! Давай, рассказывай! Кто, как, когда! Мы этого маньяка уже несколько месяцев ловим, я даже в багажник для этого залезала, а ты будешь молчать?!

– Багажник?.. – лепечет девушка.

Серьезно киваю. Нет, это я не про то, как оказалась в багажнике у маньяка. С тем эпизодом все ясно, но был еще и другой. Пару недель назад господин Воробьев все же пригнал из Уфы «бьюик», и я залезала в багажник в качестве эксперимента. Крышку закрыли, машину завели и даже проехали пару метров. Надо сказать, он вышел удачным, потому что я выяснила, что в машине у маньяка было как-то просторнее. Хозяин автосервиса предположил, что я либо промахнулась с серией, либо с этим багажником как-то «шаманили», увеличивая объем. Очень любопытно!

И отдельное, ни с чем не сравнимое удовольствие – заглянуть в распахнутые глаза Степанова, когда тот протягивает мне руку, помогая выбраться.