Мои идеи насчет разговоров с маньяком лишены гуманизма, но я держу их при себе. Времени и без того потрачено слишком много, а дома меня ждет Марфуша с блинами. Это достойное завершение поганого дня, который начался с того, что у кормилицы сбежала коза и Славик ловил ее по всему двору, а я сидела на кухне и жалела, что поддалась на уговоры и осталась у них с ночевкой, продолжился внезапным письмом от Боровицкого и завершился общением с маньяком.

Спустя несколько дней открывается и последняя тайна в деле с маньяком. Выясняется, что Шишкин приятельствовал с Чижовым еще до отъезда из Бирска, потому что когда-то подрабатывал у него в автосервисе. В определенных кругах маньяк имел славу любителя женского пола, причем из тех, кто не всегда спрашивает согласия дамы, а потом, бывает, и оказывается в ситуации, когда дама передумала. Поэтому поступающие на него заявления об изнасилованиях никого, в принципе, не удивляли.

Про то, что Чижов и есть тот самый маньяк, и что он начал убивать, Вадим Шишкин не знал. В разговоре он пару раз намекнул, что имел проблемы с приезжей девкой, наглой и распутной, которую было бы неплохо проучить, и дал мое описание. Поэтому Чижов и говорил так спокойно про «сладкое в багажнике» – он ведь и схватил меня по наводке Шишкина.

Догадаться, что после нападения я пойду в полицию, было несложно. То, что Степанов не останется дома, а пойдет со мной, тоже прекрасно просчитывалось. Так что пока Чижов нервничал, пытаясь придумать, как избавиться от приметного «бьюика», Шишкин использовал это время, чтобы расправиться с Ларисой Ильиничной и Евдокией Ильиничной.

Почему маньяк молчал раньше? Мы обсуждаем это со Степановым, пока идем от полиции к дому Марфуши. Кормилица по-прежнему недолюбливает светлость, и я стараюсь затаскивать его к ней почаще – пусть привыкает. Но не сегодня, к сожалению: светлость заранее отказался от чая, сославшись на срочный телефонный разговор на Главпочтамте. Который, впрочем, не помешал ему меня проводить. Тем более, что погода пока позволяет: ноябрь в этом году прохладный, но малоснежный. Весь выпавший снег растаял в короткую оттепель, и опавшие листья вместе с сухой травой прихватило легким морозцем.

– Аладьев, понятно, боялся масонов, – прикидываю я, сворачивая в частный сектор – А что Чижов? Не хотел добавлять к своему тюремному сроку еще пару лет за заказное убийство?

– Тюрьма? Маловероятно: скорее, каторга или смертная казнь. Последнее, Ольга Николаевна, возможно только после Высочайшего рассмотрения приговора.

А, точно! Я же читала, но успела забыть. Впрочем, светлость не требует от меня строгого знания всех законов. Он уже продолжает мысль:

– Знаете, я уверен, Чижов рассчитывал до последнего ссылаться на невменяемость. Помните эти рассказы про то, как он видел в девушках бывшую жену? А заказное убийство исключает невменяемость, если только не держать за нее глупость и наглость.

– Вполне возможно, Михаил Александрович. Жаль, что Шишкин пока молчит.

На фоне мысли о бывших вдруг вспоминается последнее письмо Боровицкого: он собирался жениться и спрашивал, все ли у меня там серьезно со светлость. А то его папенька все питает надежды на руку княжны Черкасской, и он, Никита, хочет знать, не ждать ли ему подлянки с моим внезапным согласием.

Степанов, кстати, тогда взглянул на меня очень серьезно: «Давайте все же отложим вопрос до лета. Мне нужно понимать, сколько там будет ссылки: год или все пять лет. Никто же никуда не торопится, правда?». А потом он взял мою руку и поцеловал кончики пальцев, и я едва не забыла, что Никитушка ждет ответа.

«Ужасно серьезно, Никита. Женись».

Светлость доводит меня до калитки и прощается. Еще раз извиняется за то, что должен бежать, передает приветы и Марфуше и Славику и уходит.

Я захожу во двор, краем глаза отмечаю наш временный загон для козы. Его собирали какие-то новые знакомые Марфы, и получилось так скверно, что Зорька уже удирала трижды. Два раза ее перехватывали во дворе, один раз – уже на улице. Откуда в козе берется такая любовь к путешествиям, не ведомо никому из нас. Я считаю, что она просто вошла во вкус после поездки через пол-страны, а Славик убеждает нас с Марфой, что Зорька просто пытается вернуться в Горячий Ключ.

Сейчас, кстати, загончик пустой, а дверца подозрительно приоткрыта. Я сразу понимаю, что это не к добру.

И точно!

– Оленька! – стоит войти в дом, как кормилица бросается ко мне, заламывая руки. – Зорька! Опять отвязалась! На улицу удрала, холера! Славик пошел искать, но что-то его долго нет!

Марфуша бросает на меня умоляющий взгляд: иди, мол, ищи козу. Минутно жалею, что распрощалась со светлостью – в компании было бы веселее – но все-таки возвращаюсь на улицу.

Так, теперь моя нелюбимая часть. Называется «прочеши частный сектор и найди козу раньше, чем она нанесет невосполнимый ущерб какому-нибудь палисаднику». Сначала я иду медленно, тайно надеясь, что из-за угла вот-вот выйдет Славик с нашей шкодной пропажей, но потом ускоряю шаг. Удобнее всего обходить частный сектор по спирали – главное, ничего не пропускать. Спустя десять минут поисков мне улыбается удача.

– О! Зорька!

Пропажа мирно щиплет какой-то полуоблетевший куст перед чужим забором. Марфуша может быть спокойна, козе не удалось сбежать обратно в Горячий Ключ. Странно, конечно, что Славик ее не заметил. Она ведь тут стоит, как… о, и вправду привязанная! К забору.

Мне отчего-то становится не по себе.

Отвязываю веревку от забора, перехватываю козу за ошейник, чтобы отвести домой, и вдруг понимаю, что ощущаю под пальцами что-то плотное. Похоже на туго скрученный лист бумаги, примотанный к ошейнику суровой ниткой.

Распутываю эту конструкцию и вытаскиваю записку.

На желтоватой бумаге пляшут вырезанные из газеты слова:

«Если хотите увидеть Вячеслава живым…»

Ублюдки, похитившие Славика, расстаралась, вырезая слова из газет и наклеивая их на листочек. Всю ночь наверно клеили, твари!

Требования у них следующие: зайти в банк, снять со счета крупную сумму денег, положить в сумку и оставить в определенном месте. Там будет лежать записка с адресом. Проехав по этому адресу, я получу информацию о том, где находится Славик. Если с деньгами что-то будет не так, или я приду не одна, не видать мне этих сведений, как своих ушей. Если я обращусь в полицию или приведу с собой господина Степанова – тоже.

И да, мне нужно поторопиться, потому что в этот момент Славика закапывают под землю в гробу, и воздуха там хватит часа на два-три.

Про Марфу в записке не написано, и я бросаюсь домой, оставив козу. Кормилица ахает, когда я спрашиваю, во сколько ушел Славик, и требую назвать точное время. Полчаса! Мы разминулись на полчаса! Он, получается, исчез час назад. Сейчас его, наверно, как раз закапывают.

Кормилица от расспросов хватается за сердце:

– Славик! С ним что-то случилось?!

Я бью себя по рукам за желание отправить Марфушу в полицию с информацией о похищении. Увы, я действительно не успею зайти сама – элементарно не хватит времени. Пока суд да дело, брат задохнется.

Но если от моих объяснений ее хватит инфаркт, Славику это ничем не поможет. Накатывает бессилие.

Стискиваю зубы, проглатывая спич про Марфу с козой, обещаю вернуться и все рассказать, и выбегаю на улицу.

Банк на Троицкой площади, до него минут двадцать. Иду быстрым шагом, то и дело переходя на бег. Нашла бы машину, но у соседа, который в тот раз помогал добраться до дуэли Степанова с Ромой, закрыто, а больше я никого не знаю.

Светлость! Он говорил про какой-то звонок с телеграфа. Может, он еще там? Я забегаю в банк, занимаю очередь, выскакиваю, мчусь к телеграфу.

Степанов еще там, он только выходит из таксофонной будки и вздрагивает при виде меня. И это так не похоже на него, всегда собранного и спокойного, что становится очевидным – у него тоже не все в порядке.