Вот тут меня точно пробирает. Настолько, что забываю всю не вполне цензурную речь про то, что я не трофей, и не собираюсь принадлежать Роману независимо от помолвки, забываю обмахивающуюся полотенцем Марфушу и ищу глазами Степанова.

На контрасте с Аладьевым светлость абсолютно спокоен. Он даже почти не меняется в лице, только чуть-чуть опускает веки, прикрывая льдинки в глазах. Облизывает губы и повторяет:

– Магия или пистолеты?

– Ах, так! Я вас понял, ваша светлость. Пистолеты. В Орешнике, там, где родник «Солянка», через два часа. Не тащите с собой толпу секундантов, решим все по-свойски.

Роман выскакивает из летней кухни: быстро, но пафосно. Мой первый порыв «догнать и обеспечить неготовность к дуэли» гасит Степанов – шагает наперерез, берет за руку, заглядывает в лицо так, словно хочет что-то сказать. Касается кончиками пальцев щеки.

Глаза тревожные, прозрачные, он будто пытается что-то рассмотреть.

– Оленька, это что же делается-то! – ахает со скамейки Марфуша. – Дуэль! Пистолеты!

– Да, пистолеты – это скверно, – тихо соглашается светлость, разжимая пальцы. – Прошу меня извинить, но я должен идти. Времени и без того мало. Ольга Николаевна, я понимаю, что разумнее было не вестись на эту театральную пьесу о несчастной любви. Но есть вещи, от которых нельзя отказаться.

– Михаил Александрович, вы… ладно, – я глотаю все тридцать три незаданных вопроса разом. – Меня успокаивает хотя бы то, что вы будете стреляться, а не драться магией.

– Вот это как раз довольно скверно. Если нет задачи убить, с магией на дуэли проще. Вы же не думаете, что я смогу пристрелить влюбленного в вас мальчишку как бешеную собаку?

Светлость снова говорит ровно и спокойно. Как будто ничего не случилось. А я заставляю себя стряхнуть ворох воспоминаний – его расспросы на вокзале, его пальцы в моих волосах, моя голова у него на коленях, прохладные губы прикасаются ко лбу – и сосредоточиться на действительности. Итак, Аладьев! Явился ко мне в Бирск, прознав о помолвке, причем имеющиеся до этого мои обязательства с Боровицким его не смущали. А только Никитушка закончился как жених, так мы сразу и появились!

Хотя нет. Не сразу. Перерыв был довольно длинным. Роман Аладьев нарисовался именно что после помолвки со Степановым.

А если Аладьева прислали ради этой дуэли? Бывший возлюбленный – идеальный кандидат для убийства. И он, в отличие от Степанова, не связан какими-то морально-этическими соображениями.

– Михаил Александрович, – спешно говорю я, пока светлость не ушел, – мне кажется, это подозрительно. Слишком все внезапно и странно.

– Знаете, мне бы очень хотелось, чтобы это было именно так, – оборачивается Степанов. – Но сейчас зацепиться не за что, и это будет просто оправдание подлости.

И правда, за что? Из подозрительного лишь совпадение во времени. Мне нужно еще что-нибудь, что угодно.

И я говорю сквозь зубы:

– Тогда постарайтесь, чтобы он вас не убил.

Светлость уходит со всеми несказанными словами, я остаюсь с притихшей Марфушей и желанием всех придушить. Вот начиная со Степанова с Аладьевым и заканчивая болтливой кормилицей и отсутствующим Славиком. Чего это его нет, когда он нужен?

Вздохнув, я сажусь за стол и наливаю себе чаю. Нужно разобраться. Ожившая Марфа пододвигает мне булочку и бормочет, что как-то же оно нехорошо получилось. Сажусь ближе и начинаю выспрашивать подробности.

Выясняется, что Аладьев со Славиком разминулись на какой-то час. Брату пришла телеграмма, что коза будет ожидать в Янауле, это сто километров от Бирска, и он умчался все организовывать. Стоило ему исчезнуть, как в дверь постучал Ромчик, которого Марфа знала как мою несчастную любовь, и заявил, что он весь такой готовый упасть в мои объятия и вступить в мой род, а я тут внезапно помолвлена! И с кем! С опальным чиновником, которого вышвырнули из столицы за сомнительную дуэль! Но на этот раз он, Ромчик, не отступит. И будет драться за свою любовь.

– Интересно, на что он рассчитывает? – говорю я вслух. – Очевидно же, что светлость тоже будет драться. За…

«За свою любовь» у меня язык не поворачивается выговорить. И «за меня» тоже. Кажется, что этого быть не может, что только не он. Где светлость и где романтические чувства? Он же сам говорил, что юность склонна драматизировать, а сам на дуэль нарвался.

А я теперь жалею, что не успела, точнее, даже не подумала вмешаться. Чай в кружке так и стоит нетронутым – я выспрашиваю у кормилицы подробности, пытаясь зацепиться хоть за что-то.

Бесполезно.

Безрезультатно.

И глупо.

Воспоминания старой Ольги говорят, что Роман всегда был вот таким романтичным максималистом. И от вынужденной разлуки страдал не меньше, чем она. Для него же была трагедия, когда глава их рода заявил, что свадьба не состоится.

Или Ольге это всего лишь казалось?

Марфуша не может сказать ничего толкового, и, кажется, уже спит сидя. И времени уже нет, мне еще до этой Солянки добираться. Искать ее где-то. Я помню, что это родник на берегу реки Белой, километрах в четырех. Наверно, проще машину нанять… нет, хватит с нас машин.

Я бегу к квартирной хозяйке, прошу ее помочь с транспортом. Рабочий вариант – уговорить соседа с мотоциклом меня отвезти. Не знаю, каким чудом это удается сделать, но вскоре я уже трясусь в коляске. Не до самой Солянки, только до крутого спуска по берегу, но плевать, время еще…

Времени нет.

Там уже они оба, и светлость, и Аладьев. Смотрят пистолеты, склонившись над ящиком, который держит третий человек, подозрительно знакомый, но неразличимый с этого расстояния и с этого ракурса.

И все они, конечно же, дружно делают вид, что меня тут нет. Потому что даме по этикету не положено присутствовать на дуэли вообще: ни с рыданиями, ни с пинками. А что ей положено, так это тихо оплакивать проигравшего и, опять-таки, тихо ненавидеть того, кто убил конкурента.

В схватке за сердце дамы мертвый обычно выигрывает. Но пусть это будет не светлость! Я даже согласна немного порыдать над телом Романа. Секунды три или пять.

Бесшумно подхожу сбоку, и тень секунданта вдруг обретает знакомые черты. Да это же наш любимый Фанис Ильдарович! Сдается мне, это секундант по линии светлости. Едва ли Ромчик успел добежать до полиции. Но как? Как светлость ухитрился уговорить его? Дуэли же под запретом!

Следователя, судя по виду, тоже изрядно мучает этот вопрос. На его смуглом лице буквально читается: куда-же-вы-меня-втягиваете-о-боже-куда-же-вы-меня-втягиваете.

А Аладьев, похоже, вообще без секунданта. Ах да, он же говорил что-то про «решим наедине». Но светлость на это плевал.

Я останавливаюсь у Солянки, круглого родника-грифона с солоноватой минеральной водой, и чувствую, что от инструкций светлости на губах появляется улыбка:

– … а потом, Фанис Ильдарович, мы попросим вас отвернуться и сделать вид, что все так и было...

Я подхожу так, чтобы все видеть, но никому не помешать. Дуэлянты тем временем разбирают оружие и тянут жребий. Роман Аладьев первый протягивает руку, берет бумажку из кулака Фаниса Ильдаровича – обращение с дуэльным кодексом у них сегодня очень вольное – и его лицо разочарованно вытягивается. Второй!

Так, значит, Степанов будет стрелять первым. И чем ближе к этому выстрелу, тем мне неспокойнее. Я даже тянусь к минеральной воде Солянки, чтобы ощутить прикосновение знакомой стихии, отвлечься. Но тут же отпускаю воду обратно, потому что вмешиваться в чужую дуэль – это против всех правил, против кодекса, против всего. А просто стоять и смотреть – невыносимо.

Я уже переживала похожее во время дуэли на комендантской. Но там было по-другому. Светлость не колебался. Он знал, что по-другому от Райнера не избавиться, и был готов ко всему.

А сейчас…

«Вы же не думаете, что я смогу пристрелить влюбленного в вас мальчишку?».