«Знаете, как это будет? Вы это точно не пропустите, Ольга Николаевна. И не перепутаете ни с чем. На последней стадии вы будете ощущать, что выжигаете магию из своей крови».

И, кажется, теперь я понимаю, о чем он.

Мелькает мысль – была бы другая вода, с минералкой мне легче. Была бы другая погода, а то сейчас потеплело, и река подо льдом бурлит, не хочет спать. И будь у меня хоть немного отдыха. И не лед, он в тысячу раз сложнее, чем шторм.

Лед – это светлость, а мне проще сделать бурю. Но не сейчас – вода же течет, и надо идти.

Надо.

Надо вытаскивать всю силу, всю магию из собственной крови, выплескивать все до конца. Сначала. А потом, последние метров двадцать – и выжигать.

Пульс стучит в висках, и я едва слышу слова Славика: брат пересказывает мне все подробности, все короткие разговоры, которые он слышал в дороге. Торопится, чтобы ничего не забыть, не упустить. А я слушаю его и прошу лишь не отходить далеко, чтобы не рухнуть в воду, он же и так слишком замерз в холодной земле.

Последние метры! Славик тащит меня, перекинув мою руку через свое плечо. Я еле-еле перебираю ногами и падаю, добравшись до берега.

В глазах темнеет, колени подгибаются.

Сил нет. Вообще никаких. Только бесконечная усталость.

–…дык это ты – брат? А чего с ней? Хотя ясно, чего, вот так по реке скакать… эти маги!..

– Угу. Я Слава. А вы?

Я открываю глаза, заставляю себя сосредоточиться на действительности и вижу, как Славик общается с тем самым мужиком, который передавал записку. Тот все-таки притащил брата с машиной, и теперь нас отвезут домой.

Оказываюсь на заднем сиденье раньше, чем вспоминаю об осторожности. Вернее, не так: я вспоминаю про эту самую осторожность, когда уже чуть-чуть прихожу в себя. Но ничего не делаю, только нащупываю пистолет в кармане – все, на месте.

За пару улиц до дома меня осеняет: нам не сюда, а в центр! Искать Степанова, выяснять, что с ним! Только Славик об этом не знает, я же не успела рассказать.

Брат выглядит измученным и уставшим, и я понимаю, что его все-таки надо оставить дома. Спустя пару минут мы уже тормозим у дома кормилицы. Короткие слова благодарности, и машина уезжает до того, как я успеваю попросить их подождать и довезти меня до центра.

Ладно, плевать.

Сейчас мне все равно нужна передышка. В таком состоянии много не навоюешь.

Захожу домой, передаю брата в объятия кормилицы, и, коротко обрисовав ситуацию как «Славика пытались похитить ради выкупа, но теперь все хорошо, он спасен и с даром земли», иду в уборную. Умываюсь, пью воду из-под крана и все остальное, по списку. Короткая передышка возвращает силы, но только физические. Вода – я пробую – не откликается.

Забавно, но мне, кажется, наплевать.

Марфуша за дверью охает, ахает, костерит Зорьку на чем свет стоит. Это даже забавно, потому что у меня убежавшая коза где-то в конце «черного списка», а у нее это зло номер один.

Когда я выхожу на кухню с намерением найти какой-нибудь вчерашний пирожок и идти (ползти) с ним в центр, кормилица внезапно сует мне в руки сложенный вдвое лист бумаги:

– Оленька, тут господин Степанов заходил с другом. Сожалел, что вы разминулись, и просил передать, что возвращается в Петербург. И вот.

Вернувшиеся силы внезапно заканчиваются. Падаю на скамейку и дрожащими руками разворачиваю письмо. Почерк Степанова нельзя не узнать. Только строчки отчего-то расплываются перед глазами. Не успела! Все-таки не успела.

Нет, надо собраться. Взять себя в руки. Ничего еще не кончено ни для меня, ни для…

– Так, Марфа, а «с другом» это с кем?

– Какой-то Феликс. Я его никогда раньше не видела, Оленька.

Ага, понятно. Юсупов. От мысли о том, что именно эту сволочь нужно благодарить за то, что мы «разминулись», меня снова начинает трясти – но уже от злости.

Вытираю глаза и читаю:

«Знаете, Ольга Николаевна, я ужасно хотел попрощаться с вами лично – но обстоятельства складываются так, что я вынужден уехать немедленно. Авиабилеты в Петербург уже куплены, и у меня нет времени ждать вашего возвращения. Господи! Очень надеюсь, что не обижу вас таким сумбурным письмом. Вы теперь свободны от всех обязательств в отношении меня, потому что в обозримом будущем мы больше не увидимся. Одна просьба – обратитесь к нотариусу и расторгните нашу помолвку, у меня нет возможности это сделать. Рад нашему знакомству и желаю вам счастья с другим человеком.

Спасибо за все,

Степанов М.А.»

Сижу за столом, рассматриваю прощальное письмо Степанова. После первой вспышки эмоций приходит ясность.

Непонятно, на что рассчитывали эти уроды, но я прекрасно вижу, что с этой запиской что-то не так. Вот вроде и слова светлости, и его постановка фраз, но почему, например, он ничего не пишет про Славика? Про помолвку написал, про нотариуса написал, а про итоги встречи с Юсуповым – нет.

Пожалуй, это могло пройти, не знай Степанов о похищении моего брата, а я при этом не должна была догадываться о встрече с Юсуповым. На это, наверно, и был расчет. Сначала я занята спасением Славика и мне не до светлости, и я понятия не имею, что он собрался с кем-то встречаться. А потом Степанов исчезает, а я получаю прощальное письмо, где меня вежливо отшивают. И все, гарантия почти сто процентов, что вместо попыток найти и вытащить светлость я упаду рыдать на груди у Марфуши.

И это могло сработать, но похитители недооценили масштаб. Бирск – город маленький, это не Петербург, где можно спокойно разойтись. Двадцать тысяч населения, одна центральная площадь, где и телеграф рядом, и банк, и полиция! Я знала, что светлость собрался на главпочтамт, чтобы пообщаться с петербургскими друзьями, и нашла его там ровно за пять минут.

И еще повезло, что Степанов получил телеграмму от Юсупова прямо на главпочтамте. Свеженькую, так сказать. Если бы телеграмму принесли в гостиницу, он получил бы ее ну минут за пятнадцать до высокого визита, и точно не успел бы подготовиться.

А сейчас?

Очевидно, сейчас он потратил почти все отпущенное время на то, чтобы проинформировать компетентные органы о том, что у меня похитили брата. Я же помню, как там все долго. Боюсь, на себя у него времени и не осталось.

Или осталось?

Я снова перечитываю записку:

«Знаете, Ольга Николаевна, я ужасно хотел попрощаться с вами лично – но обстоятельства складываются так, что я вынужден уехать немедленно.

Авиабилеты в Петербург уже куплены, и у меня нет времени ждать вашего возвращения.

Господи!

Очень надеюсь, что не обижу вас таким сумбурным письмом.

Вы теперь свободны от всех обязательств в отношении меня, потому что в обозримом будущем мы больше не увидимся.

Одна просьба – обратитесь к нотариусу и расторгните нашу помолвку, у меня нет возможности это сделать.

Рад нашему знакомству и желаю вам счастья с другим человеком».

Знаете – авиабилеты – господи – очень – вы – одна – рад.

Заговор!

Усталость смывает приливом адреналина. Я-то была уверена, что дело в банальной мести! Но у меня нет причин не доверять светлости.

– Оленька, ты что, расстроилась? – кудахчет Марфуша, и я вздрагиваю, отвлекаясь от письма. – Вот, я тебе чайку налила.

Кормилица приближается с дымящейся чашкой в руках, ставит ее на скатерть и успокаивающее гладит меня по голове:

– Он прав, ты найдешь себе другого, нормального жениха, а не Си…

Я вскакиваю:

– Если ты опять скажешь про светлость «Синяя Борода», я страшно обижусь и перестану с тобой разговаривать!

Марфуша теряется:

– Что ты, Оленька! Я просто хотела сказать, что этот человек опасен, он несет смерть…

Вот как, интересно, с ней общалась княгиня Черкасская? Потому что мне очень хочется дать няньке по шее!

– Марфуша, это чушь собачья!

– Оленька, но я ты же сама видишь, что вокруг него одни трупы!

Кормилица упирает руки в бока. Ну ясно, закусила удила. Мне очень хочется на нее накричать, но это не принесет пользы. Поэтому говорю тихо, вкрадчиво: