– Ей было восемнадцать. Она здесь училась, в техникуме. Сказала маме, что пошла в кафе, и все, пропала. Ни ночью, ни утром ее не было. Стали искать, а подружки и говорят, что видели ее в том кафе с Ромой. Вроде как он приходил помириться. Ладно, приходил, а они ее почти до дома проводили, до угла…

Воробьев рассказывает в деталях и в красках: подружки расстались почти возле дома погибшей. Они и не думали, что девушка не дойдет. И что почти месяц спустя нефтяники, расчищающие дорогу в лесу, найдут ее мертвой. Экспертиза установила, что Татьяна умерла от переохлаждения, а перед этим ее избили и изнасиловали.

– Ребят прямо у меня в автосервисе и повязали, – говорит он. – Вот так, пришли и мордами в пол, представляете! Такое было! Конечно, я их сразу заставил уволиться. Никто тогда не знал, что это маньяк. Говорили, что Рома хотел с ней помириться, они выпили, но…

Воробьев машет руками, рассказывает: ужасная история. И девушку жалко, и для бизнеса плохо. Машина-то была из его сервиса! Идиоты взяли ее покататься. Для Воробьева это был страшный удар. У него же не единственный автосервис в Бирске, есть еще конкуренты. Нарисовались: один все деревенских приваживает, все Мишкино к нему ездит, а второй вообще наглый как танк, половину клиентуры увел…

Конкуренты! Плохо для бизнеса! Я смотрю на него и чудом держусь, чтобы не высказаться. Пожилой человек все-таки.

Светлость ловит мой взгляд, шагает ближе, касается плеча – легко и успокаивающе. И деликатно возвращает заболтавшегося Воробьева обратно к теме маньяка.

– Там был еще этот Максим, мелкий такой. Их друг.

И этот друг, рассказывает Воробьев, все подтвердил: Рома, мол, хотел с ней, с этой Таней, помириться, но не вышло, они были выпившие, затолкали ее в машину, вывезли в лес и изнасиловали. Повозили в багажнике, бросили и уехали. Не подумали, что девушка замерзнет.

Вот их и взяли прямиком в автосервисе Воробьева. Рудик во всем признался, а Рома упорствовал, говорил, что его оговорили. И что этот Максим, который видел, как Татьяну запихивают в машину, просто не знает, что ее потом высадили целую и невредимую.

Молодых людей собирались посадить, но дело развалилось – экспертиза показала, что биологические следы на теле девушки оставил кто-то другой. Ни Рома, ни Рудик не были причастны. Они заявили, что в полиции выбивали признание силой, и подали в суд как пострадавшие от произвола. В начале года государство присудило им крупные суммы компенсаций. О том, как бирская полиция хватает невиновных, раструбили во всех газетах.

На этом моменте я, кажется, начинаю понимать Фаниса Ильдаровича. Понятно, что тут невольно начнешь осторожничать. После такого трижды подумаешь, чем поволочь кого-нибудь на допрос.

А маньяк тем временем продолжил убивать. Но таких подробностей насчет других жертв Воробьев уже не знает. Не следил. Это тут он невольно погрузился. Да еще и на деньги попал: рассчитывался с бедолагой, на чьей машине Роман и Рудик катали Татьяну и попались свидетелю. Не знал, что им компенсацию присудят, а то взял бы ребят обратно и заставил самих рассчитываться с клиентом. А теперь, раз он их уволил, как-то и неудобно.

На этой ноте мы и прощаемся. Светлость искренне благодарит хозяина за помощь, и мы выходим из душного сервиса на тихие улочки Бирска. Идем к моему дому, долго молчим. Не знаю, что Степанов, а я вспоминаю, как же зовут бывшую жену маньяка – ту самую ведьму и мегеру, на которую он жаловался подельнику. Увы! Маньяк говорил про Наталью, а невестку Воробьева зовут Карина. Значит, его сына, скорее всего, можно вычеркнуть. Кстати, дар у него самый что ни на есть подходящий для работы в сервисе: металл. А у маньяка была вода. Снова мимо!

А что, если попробовать поговорить с теми ребятами? Рудиком и Русланом? Хоть Воробьев и заявил, что понятия не имеет, где они теперь живут и работают, и остались ли вообще в Бирске, но про них же писали в газетах. Найти, думаю, будет реально. В крайнем случае, попрошу Фаниса Ильдаровича еще раз взглянуть на уголовное дело. «Хвост» там про меня, а «голова» про остальных жертв, и там явно будет все, что касается первоначальных подозреваемых.

– Знаете, Ольга Николаевна, я сейчас думаю: этот интерес к маньяку… не получится ли так, что выйдет только хуже? – внезапно говорит светлость, когда мы уже доходим до моего дома. – То есть смотреть машины – это одно, но ходить по возможным свидетелям...

Светлость не договаривает, просто качает головой. И добавляет, что не в первый раз об этом думает: если маньяк действительно напал на меня случайно, и это не связано со всем остальным, то стоит ли провоцировать? И смотрит при этом не на меня, а в сторону беседки рядом с нашей двухэтажкой. Удобно.

Ну, так у меня есть, чем возразить:

– То же касается и вас, Михаил Александрович. Думаете, я забыла, как ко мне пришел мрачный дяденька и сказал, что вас вытащили из петли? А вы тут по всем масонам прошлись, кроме… кого? Главного архитектора?

– В случае со мной это работает не так, – серьезно говорит светлость. – Насчет маньяка я беспокоюсь, что вы случайно дадите повод убить вас. Например, как свидетеля. А со мной такой повод не нужен – очевидно, что никто уже не отвяжется. Едва ли у тех, кто хочет избавиться от меня, коллективный прогрессирующий склероз, и им нужно напоминать о моем существовании.

Пожалуй, я уже слышала что-то такое в Горячем Ключе. Но плохо помню, в какой момент. Когда он лежал под капельницей и мы обсуждали мышьяк? Или позже? Сквозь обычную улыбку Степанова слишком явственно просвечивала усталость. Словно его это тоже достало. Надоело жить, оглядываясь на врагов. Надоело считать покушения и хоронить тех, кто их не пережил.

Мне очень хочется сказать что-нибудь утешающее. Только мне это дается хуже, чем мочить в фонтанах и бить морды. И пока я пытаюсь что-то придумать, светлость закрывает тему словами, что даже если рассматривать версию со склерозом, все заинтересованные лица наверняка уже сделали себе соответствующие татуировки.

До фильма «Мементо» тут еще лет семьдесят, но идеи, как говорится, витают в воздухе.

Мы прощаемся до завтра. Я больше не планирую выходить из дома, и даже к Славику с Марфушей схожу завтра. Насчет поступления я рассказала, когда заходила в обед, а знать про поход в автосервис не обязательно.

– Вот вы не любите Лермонтова, а сами фаталист, как Печорин, – говорю я, уже взявшись за дверь подъезда, и светлость смеется. – Даже хуже. А что касается того, что вы будете везде лезть, а я должна беречься, чтобы чего не вышло – так это ужасно несправедливо. Если вы еще скажите, что мне лучше вернуться в Петербург…

– Не скажу. Я очень рад, что вы тут, Ольга Николаевна. Только мечтаю, чтобы вам при этом ничего не грозило.

Я еще могу спокойно слушать что-то подобное, когда светлость не совсем всерьез. Но сейчас в его прозрачных глазах нет ничего и близко похожего на улыбку, и это слишком невыносимо, чтобы можно было продолжать разговор как ни в чем не бывало. Я слетаю со ступеньки, чтобы обнять светлость, прислониться головой к плечу, почувствовать, как он обнимает в ответ – и только после этого ухожу. С мыслью, что остальные варианты в списке выглядели еще более идиотскими.

– Ну вот зачем тебе туда идти, Олька? – ворчит Славик. – Только пришла! Сиди, чай пей.

Брат недоволен из-за того, что только я прибежала к ним в дом в Пономаревке, как за мной пришел Степанов и принялся сманивать на прием к главному архитектору Бирска, господину Минибаеву. Просто предполагалось, что у меня будет два часа на общение с родней, но я задержалась в институте. Но это не повод переносить визит к архитектору, потому что в остальные дни со свободным временем станет еще хуже: у меня начинается учеба.

– Нет, Славик, чай потом, – улыбаюсь я. – Он никуда не денется, а прием ко времени. Так что Марфуше привет, а я побежала.

Кормилица, кстати, за последнее время вполне адаптировалась. Она не только сдружилась с квартирной хозяйкой, но и, как ожидалось, влилась в дружный коллектив местных библиотечных работников. Они там читают, обсуждают классическую и современную литературу, последние новости и весь город заодно. Но до развития агентурной сети Марфуше пока далеко, она только вникает в местные сплетни.