– В объезд? Долго?

– Дык километров сто пятьдесят. Через Дюртюли. У меня брат с машиной, так если чего…

Машина. Сто пятьдесят километров. Дорога не факт что в асфальте, наверно, еще грунтовая. Да и скорости в этом мире еще не те.

Холодное, чуть припорошенное снегом Забелье, база на Шамшадине и скованная молодым льдом река.

– Не надо, спасибо, – тихо говорю я, решившись. – У меня тут прогулка. Лучше часа через два, ладно?

Я обхожу пристань, осторожно спускаю ноги на лед и обращаюсь к дару.

Вода, иди сюда!

Светлость показывал, как это делается. Для него легче легкого. Нужно просто попросить воду замерзнуть.

Давай, река Белая. Замерзай.

Сила бурлит в моей крови, течет по пальцам, дотрагивается до тонкого льда, укрепляет. Так, кажется, все.

Лед хрустит у меня под ногами, но не прогибается – держит. Я делаю шаг и чувствую опору.

Вот так.

Вперед.

Не останавливаться.

Дорога неровная, льдинки норовят проломиться под моим весом, а по бокам открывают алчные пасти свежие полыньи. Река еще не спит, река еще не готова, и воздух слишком теплый – не убаюкивает. Ничего, я сама убаюкаю, спи!

Спи, спи, вода!

Нельзя идти быстро, вдруг магия не успеет за шагом. Светлость советовал не морозить по площади, делать ледяной мост только под ногами. Потому что пускать лед вперед – зря тратить силы, его все равно снесет вниз.

Плевать! На это нет времени! Я щедро выплескиваю силу, замораживаю еще не заставшую воду, делаю ледяную дорогу. Вперед!

Сколько же ты, Белая, шириной?

Почему ты, зараза, такая большая?

Быстрее! Бегу по толстому неровному льду, спотыкаюсь, падаю на колени, но потом снова мчусь вперед. И вот уже берег, долгожданный берег – смогла!

Магия колет кончики пальцев.

Выбираюсь на твердую землю и отпускаю лед. Держать его слишком затратно, пусть тает. Сколько-то смоет, унесет дальше, сколько-то растает, а на обратном пути подморозит еще.

Достаю из кармана карту, намечаю маршрут. На листочек падает капля крови, и я вытираю нос рукавом пальто. Зараза! Не помню, когда ударилась – видимо, когда падала. Но плевать! До базы полтора километра, и я бегу, пока не начинает колоть в боки, потом перехожу на шаг – и снова бегу. Как здорово, что снега не так уж и много, и что тут в принципе понятно, куда бежать.

Дорога, деревья у озера, застывший ноябрьский пляж, но мне надо налево, туда, где домики.

Где белый снег засыпан коричневыми комьями глины, и над холмиком свежей земли колышек с деревяшкой и надписью: «Вячеслав Реметов». И гроб.

Гроб рядом.

Не под землей. Просто рядом.

Заглядываю внутрь.

Непонимание сменяется яростью. Сволочи! Они не дали Славику и тех трех часов, что обещали мне. Он, может, и прожил бы столько в гробу, берег кислород, дышал – но сколько продержится человек, засыпанный землей заживо?

Лопата валяется рядом с могилой. Я беру ее и втыкаю в холмик. Разгребаю землю, копаю, потому что Славика в любом случае нужно достать… и не сразу понимаю, что там что-то шевелится.

Не может быть!

Бросаю лопату, разгребаю холодную землю руками. Там, на дне ямы, завязанный веревкой мешок.

– Тише, Славик, не дергайся. Это я, Ольга. Сейчас я тебя вытащу.

Веревка поддается, из мешка вылезает перепуганный Славик. Живой!

– Олька, они… они сказали… что я…

Накатывает облегчение. Сгребаю дрожащего брата в объятия и прижимаю к себе.

Славик пытается рассказать, что случилось, но забывается, путается. Я не могу уловить не единой понятной фразы, кроме бесконечного:

– Ты им покажешь, правда?..

– Обязательно, – твердо говорю я. – А теперь вставай, нам нужно идти. И… Славик, не знаю, насколько это уместно, но… как давно, говоришь, они ушли? Уж явно больше пяти минут назад, да? Час? Или два?

Славик неуверенно кивает. Больше часа, это точно. Но за временем он не следил.

Брат, кажется, еще не совсем осознал случившееся.

Не понимает, что человек, закопанный заживо, не выживает, даже если зарыть его в мешке. Помочь может только магия. Стихия земли оберегает мага, пропускает к нему воздух для дыхания, бережет внутренние органы от сдавливания, греет. Земля не может убить.

– Поздравляю, Славик, – выдыхаю я, снова прижимая брата к себе. – ты теперь маг.

У нас слишком мало времени на разговоры, так что я сразу волоку дрожащего Славика к реке. Он ужасно замерз, вот заодно и согреется.

Ходьба слегка успокаивает брата, и, отогревшись, он начинает рассказывать:

– Ты представляешь, какие сволочи, Олька? Только я вышел за этой поганой козой, так меня сразу хоп – и в машину! Мешок на голову и везут! «Пикнешь – убью»!

– Долго ехали? – спрашиваю я.

– Ужас, – кивает Славик, и, споткнувшись, чуть не растягивается на припорошенной снежком дороге. – Жуть сколько!

Он рассказывает, как они ехали и ехали, Славик и два мужика, один на переднем сиденье и второй на заднем – и мне становится ясно, что проверкой денег и подсовыванием записок никто и не заморачивался. Славика просто схватили и повезли в эту базу на озере Шамшадин. А я еще думала, как они успели так быстро обернуться туда и обратно? Все просто: записку про озеро отдали обитателю ближайшего к пристани дома утром, а выкуп был нужен лишь для отвода глаз. Скорее всего, его собирались забрать на обратном пути – или не планировали забирать вообще.

– А потом, представляешь, Олька, они меня привезли – а там гроб! Вон тот! И они… они… – голос Славика снова срывается. – Они сказали, что я буду работать на них!.. Что они положат меня в гроб, но тут будет много воздуха, и мне ничего не грозит. Они… они сказали, что не хотят меня убивать, что просто сверху немного присыпят землей, для виду. А потом ты придешь и откроешь. Но за это я должен буду помогать им бороться за свободу. Ну, здесь, в империи. Как они помогают. Против всяких плохих.

– Каким образом? – мрачно спрашиваю я.

– Не знаю, я не стал слушать. Я… я сказал, что они все выродки и трусливые предатели, и еще много чего. А они сначала… сначала просто говорили, что я ничего не понимаю, и что зря слушаю тебя и Степанова… а потом избили и засунули в мешок. И… – брат всхлипывает, – и столкнули в яму. Я хотел вылезти, но там был мешок, и земля… она была везде, понимаешь? Я… я сначала не мог дышать… а потом… ну, я ждал, что все, задохнусь. Но нет, я просто лежал. И…и земля была мягкая, я мог дышать… и, представляешь, я услышал, что ты идешь! Узнал по шагам.

– Представляю, Славик. Ты молодец. А эти ублюдки, они получат. Мне только надо…

Слова «добраться до светлости» застывают в горле, когда передо мной снова открывается вид на реку Белую. Такую же скованную тонким ноябрьским льдом. Да, я тут что-то морозила, и где-то, конечно, остался лед, только это все равно небезопасно, и надо делать все заново.

Только теперь это тяжело.

Дар откликается с трудом, и к середине реки я понимаю, что иду только на упрямстве. Только потому, что не могу отпустить, иначе мы со Славиком точно провалимся под лед.

Степанов как-то рассказывал, как ощущается выгорание: сначала ты понимаешь, что магия отзывается все хуже и хуже. Потом восприятие меняется: ты чувствуешь себя не проводником, не кем-то зовущим, а просто опустошающимся сосудом. Именно тогда тебе становится плохо на физическом уровне: накатывает головная боль, знобит, начинается носовое кровотечение – самый первый признак подступающего выгорания – подступает слабость, как после долгой болезни. Но тут еще можно остановиться и отдохнуть, с самим Степановым так бывало не раз. И колдовать можно, правда, получается это хуже, и нужно восстанавливаться несколько дней.

А если не останавливаться, продолжать колдовать, наступит последняя стадия выгорания. Та самая, после которой магия может вообще не вернуться. Или вернуться ослабленной, как у самого Степанова в тот раз, когда он потратил весь дар электричества, спасая людей.