Итак, светлость стреляет первым. Если он промахнется, то потом выстрелит Аладьев, и этот уж точно не станет колебаться и жалеть противника. Сам же напросился и спровоцировал.

А если Степанов попадет и убьет Рому, то, боюсь, обычной ссылкой уже не отделается. У нас же тут, простите, рецидивист, для него за милое дело пострелять по беззащитным послам и дворянам. Есть риск, что будет уже не ссылка, а суд и срок.

Так что единственный шанс – это легко ранить Аладьева в расчете на то, что тот как благородный дворянин не станет заявлять в полицию. Благо эта самая полиция тут в секундантах. Наверняка и разъяснит в случае чего, что не надо бежать жаловаться как Никитушка Боровицкий.

Дуэлянты кивают друг другу. Расходятся, считая шаги. Фанис Ильдарович командует парадом, и на его смуглом лице нет-нет да и появляется выражение «да что я вообще тут делаю».

Степанов спокоен, смотрит серьезно и без улыбки. Когда он идет с пистолетом в опущенной руке, это еще ничего, хотя и до боли напоминает комендантскую дуэль. Но когда чуть-чуть поворачивает голову, смотрит на меня и ободряюще улыбается, это точно все, перебор. Мне страшно хочется крикнуть ему: «Ну что вам стоило сказать, что вы меня не любите?!», а потом утопить обоих в Солянке.

Я не могу улыбнуться в ответ, поэтому просто отворачиваюсь от светлости. Нащупываю в кармане платья свой любимый маленький браунинг и смотрю на Аладьева. Роман раскраснелся, по лбу течет пот. Волнуется, зараза. Сам же это затеял – и волнуется.

Я снова осматриваю его, пристально и внимательно. Ищу зацепки. Что угодно. Вот почему он не может быть убийцей, маньяком, да хотя бы масоном? Все, чтобы светлости было сложнее драться?

Откуда же он взялся такой влюбленный?

«Когда в Москве по вокзалам бродили, я встретил Рому Аладьева», – сказал Славик, и я цепляюсь за это воспоминание, как за последний шанс.

Что Аладьеву делать в Москве? Он родом не оттуда. Да даже и не важно, откуда он. Рома уже был на вокзале, собирался садиться на поезд. Увидел Славика и подошел, спросил про меня. Но если он все знал, зачем спрашивал? Просто уточнить? Выяснить подробности насчет помолвки? Но ведь про «помолвлена с другим» ему как раз сказал Славик. А если не знал, зачем ехать в Уфу? Что за такие внезапные дела?

Нет, конечно, дела могли быть. А про помолвку он мог узнать и раньше. Но времени прошло совсем немного, да и все-таки это Москва, а не Петербург, где я таки помелькала вместе со светлостью. Или Роман мог собраться в дорогу, имея на руках устаревшую информацию. Решил, что я, например, расторгла помолвку с Боровицким. Жаль, Марфуша не успела выспросить подробности у Аладьева, все больше сама ему рассказывала. Вот и выходила бы сама за Романа, раз уж он так ей понравился.

Аладьев чувствует мой взгляд и нервничает еще больше. Не может даже дождаться, когда Фанис Ильдарович даст команду стрелять. А после этого нервно выкрикивает:

– Давайте! Чего вы ждете? Сколько можно тянуть?!

Светлость кивает, поднимает руку. Спокойные, скупые движения. Просто очередная дуэль. Подумаешь, опять кто-то хочет убить. Рядовое событие, чего нервничать.

«Вы же не думаете, что я смогу пристрелить влюбленного в вас мальчишку?».

Роман бледнеет, у него в лице уже ни кровинки. Оружие у него тоже наизготовку. С такого ракурса я прекрасно вижу его судорожно сжатые пальцы. На безымянном и среднем следы от колец. Полоски бледной, незагорелой кожи.

«Влюбленного мальчишку».

«Оправдание подлости».

Почему Степанов еще не выстрелил?

Смотрю на него: светлость щурится так, как щурился, глядя на Райнера. Ни взгляда в сторону. Спускает курок… выстрел в воздух!

Грохот затихает в ушах, а до меня вдруг доходит. Выхватываю пистолет из кармана, направляю на Аладьева и кричу:

– Бросай оружие или я застрелю тебя как собаку!

Грохот выстрела, крик… и тишина.

Тишина длится всего секунду или две, потом я слышу повторный вопль Фаниса Ильдаровича, нецензурный и чуть-чуть на башкирском.

– Ольга, в сторону! – а это уже светлость, живой, и я падаю, не думая, словно уворачиваюсь от пули.

Грохот выстрела!

Да, и верно, от пули! Рома!

Первую пулю он выпустил в светлость, даже не целясь, и, конечно, не попал. Степанов шарахнулся с линии огня сразу после моего крика про «застрелю», в него на дуэльной дистанции так почти невозможно стало попасть.

А потом Аладьев хватается за второй пистолет. Секунды на то, чтобы вытащить из кармана, прицелиться и выстрелить, но мне хватает, чтобы упасть, прокатиться по траве, пачкая платье.

Как светлость понял, что Аладьев продолжит стрелять? Или это было наитие? «Так не доставайся же ты никому»? Неважно!

Я пытаюсь целиться из положения лежа, но Аладьева сносит воздушный поток – Фанис Ильдарович выбивает оружие у него из рук. Рома взывает к воде, я вижу, как его скрюченные пальцы тянутся к роднику Солянке, но сделать что-то он не успевает – следователь сшибает его с ног. Короткая схватка – и все стихает.

– Не ранены? – кричит Фанис Ильдарович нам со светлостью. – Ну?

– В порядке, – Степанов откликается первым, подходит, чуть-чуть прихрамывая, видно, все же немного ушибся. – Ольга Николаевна?

Я выбираюсь из кустов и докладываю, что все в порядке. Ну, кроме того, что Роман Аладьев у нас масон и потенциальный убийца.

Там, во-первых, следы от кольца. То, что помогло мне собрать все в кучу все подозрения и понять, что нужно действовать. Зачем ему, скажите на милость, снимать кольца перед поездкой в Бирск? Только если они не масонские. Народ у нас непуганый и несмотря на формальные запреты самих лож всю атрибутику носит открыто, но у светлости к масонам повышенное внимание.

Во-вторых, те самые странности с источником информации о моей помолвке. Я думаю, Рома о ней знал, а Славика в Москве расспрашивал для отвода глаз. Отсюда же поцелуй на вокзале. Ну какой нормальный влюбленный полезет с поцелуями к девушке, с которой ты плохо расстался и которая, как ты знаешь, помолвлена с другим? Я уверена, это была провокация, рассчитанная на то, что светлость прямо там вызовет его на дуэль. Но вместо дуэли Аладьев получил по морде от меня, и вопрос с сатисфакцией от Степанова как-то даже не возник. Все ограничилось расспросами про Онегина.

В-третьих, странное отношение Аладьева к объекту своей «безумной страсти». Это я скромно имею в виду себя. Он не искал встречи со мной в Бирске, и не подошел ко мне, даже когда мы почти столкнулись в институте. Да он с Марфушей общался больше, чем со мной! Это что, любовь?

И, в-четвертых, странное состояние Марфуши. Ладно, у нее давление подскочило во время беседы, но потом, я заметила, ее явно потянуло в сон. Днем и в стрессовой ситуации! Жаль, я слишком нервничала, чтобы обратить на это внимание. Подумала про это только сейчас.

Говорю сбивчиво, но меня серьезно выслушивают и светлость, и Фанис Ильдарович. Рома, может, тоже слушает, но он лежит лицом вниз, вдавленный в траву ногой следователя, и по нему это непонятно.

Мы со Степановым отходим чуть в сторону, чтобы не мешать.

– Михаил Александрович, а почему такой выбор секунданта? – вполголоса спрашиваю я. – Вы тоже что-то заподозрили? Или на всякий случай?

– Заподозрил, да, – отвечает светлость, наблюдая за тем, как следователь приподнимает молодого человека и заковывает в наручники. – Правда, потом я увидел, как он нервничает, и подумал, что ошибся. Решил не рисковать и выстрелить в воздух. Но изначально меня насторожило предложение дуэли без секундантов. Поэтому я и попросил Фаниса Ильдаровича поприсутствовать. Сказал, что у него на подшефной скоро появятся новые трупы, и он любезно согласился.

– Не стоит благодарности, я тут как частное лицо, – с легким смущением произносит следователь. – У меня отгул. Ну, молодой человек, что вы тут учудили?

Фанис Ильдарович почти нежно отряхивает Аладьева от травы и отступает на шаг. Мой бывший жених нервно жмет плечами. Кажется, он еще не понял, что оказался в наручниках, и что все кончено.