– Михаил Александрович говорили, извинялись.

Маленькая, сухонькая, остроносая Евдокия Ильинична рассказывает, а я никак не могу отделаться от ощущения, что квартирная хозяйка похожа на старуху-процентщицу. Наличие сестры лишь добавляет сходства, и в какой-то момент мне даже мерещится призрак Раскольникова с топором.

Сестры живут в большом доме чуть ниже центра города, на улице Большой Сибирской. Половину дома с верандой и летней кухней они сдают уже лет десять. Для удобства устроен отдельный вход, но и общая дверь почти никогда не закрывается на замок. Светлость держал ее прикрытой и не ходил к хозяйкам без особой нужды, но на замках не настаивал.

– Щеколда-то с нашей стороны, – объясняет хозяйкина сестра, Лариса.

Сестре процентщицы, помню, было лет тридцать пять, а тут обоим за шестьдесят. Все дети давно обзавелись семьями и перебрались в Уфу, вот давно похоронившие супругов сестры и стали жить вдвоем.

Мне они, кажется, даже обрадовались. Степанов оплатил аренду за месяц, а сколько он пролежит в больнице и в каком состоянии вернется, неясно. Что делать с его вещами, когда пройдет срок? А что, если светлость выпишут, но он будет не в состоянии платить дальше? Не выгонять же больного на улицу! Но ведь они и не богадельня, чтобы собирать у себя всех сирых и убогих. Поэтому появление друзей и близких, и, особенно, платежеспособных друзей и близких, весьма кстати. Я заплатила еще за месяц, предупредив, правда, что сама жить тут не буду, и сообщила, что не позволю выписывать сюда светлость в плохом состоянии. Для лечения есть больницы, для реабилитации – санатории, но точно не съемные квартиры.

Избавленные от моральных дилемм сестры предлагают пожить у них, раз уплочено, и, получив отказ, на радостях зовут меня выпить чаю. Наливают, угощают баранками и, конечно, бурно обсуждают случившееся:

– Ой, хоть бы не умер! – всплескивает руками Евдокия, напоминая этим Марфушу. – Кому ж мы сдадим после висельника?

Меня так и тянет спросить, облегчит ли ситуацию криминал. Потому что я, конечно, не верю, что светлость мог полезть в петлю сам. Зачем? Устроить подарок неравнодушным народовольцам?

Но вместо вопросов я твердо говорю: обойдется. Обязательно обойдется, с ним и не такое случалось. Чего только стоит история с мышьяком! Но рассказывать мы ее, конечно, не будем.

– Евдокия Ильинична, а кто нашел светлость… Степанова? Вы?

– Я, – роняет Лариса, опуская глаза. – Оленька, это ужас!

Несчастье со светлостью, рассказывает она, произошло где-то в полшестого утра. Евдокия спокойно спала, а вот Лариса лежала с открытыми глазами едва ли не с пяти. За эти дни она привыкла спать под тихие шаги Степанова на другой половине дома, но в этот раз его отчего-то потянуло на веранду – по крайней мере, шум доносился оттуда. Потом неугомонный постоялец заглянул к ним, и, судя по звукам, взял что-то из книжного шкафа. Книги у них всегда в распоряжении квартирантов, но не в пять же утра!

Потом все стихло, Лариса начала засыпать. Но дрему прервал громкий звук – на другой половине дома что-то упало. Да сколько же можно! Женщина встала с кровати, подошла к двери в квартирантскую половину и громко закрыла щеколду, рассчитывая, что светлость поймет намек. Но не успела она вернуться в постель, как звуки вернулись. Теперь это были короткие, слабые удары. Лариса подумала, что постояльцу плохо, решила проверить.

– Захожу: висит, болезный, только ноги скребутся!

Женщина завопила от ужаса, разбудив сестру, бросилась на кухню за ножом. Вдвоем с Евдокией они перерезали веревку, и Лариса побежала за помощью. Потом появились врачи и полиция.

Степанова забрали в больницу, дом обыскали, оставив все в ужасном беспорядке, а полиция еще полдня допрашивала их с сестрой.

– Михаил Александрович так и был без сознания? – спрашиваю я. – Все время?

Мне бы хоть так оценить, насколько все плохо. Ну, раз официально пока не узнать.

Лариса неуверенно отвечает, что вроде бы светлость ненадолго приходил в себя и даже что-то говорил. Это было после того, как врачи принесли кислород в подушках, но до того, как Степанова забрали в больницу. Что именно пытался сказать светлость, Лариса не поняла. Во-первых, было далеко, во-вторых, он и дышал-то с трудом. Рядом со светлостью в это время был следователь, правда, особо радостным он не выглядел.

И я его понимаю!

Мне показывают комнату: кровать, шкаф, письменный стол, два стула и крючки в стене. На одном из них и нашли светлость, он висел лишь чуть выше плинтуса.

Осматриваюсь. Комната не то чтобы неухоженная, просто как будто в процессе ремонта: обои наклеены только на три стены, с четвертой ободраны, на потолке нет люстры, только лампочка, плинтусы установлены не везде, а в углу что-то похожее на разобранный шкаф. Евдокия Ильинична говорит, что предыдущий жилец собирался повесить его на те самые крючки, но съехал, а Степанов тоже пока не стал возиться с ремонтом.

По-моему, это что-то из серии «непрочитанные книги умеют мстить, и особенно хорошо это удается Уголовному Кодексу и инструкции к бензопиле», только про шкафы.

– Вот тут он висел, – показывает Евдокия. – На крючке. Рядом лежал стул, и здесь, у порога, валялся Толстой.

– В каком смысле?

Что-то я к вечеру стала плохо соображать, видимо, недосып сказался. Конечно же, Лев Николаевич валялся не лично! На полу лежала книга «Война и мир», подарочное издание, все тома под одной обложкой. Именно ее светлость взял в шкафу.

Побродив по комнате в сопровождении радушных хозяек, смотрю окна, выхожу на веранду, дохожу до книжного шкафа. Потом прошу Лидию и Евдокию уйти на квартирантскую половину и немного походить там, и, наконец, с разрешения хозяек беру несколько книг и роняю на пол. Хозяйки не удивляются, но отмечают, что полиция делала примерно то же самое. В итоге я приблизительно восстанавливаю цепочку событий.

Итак!

Пять утра, все спят. Все двери закрыты, но сейчас лето, и по ночам все открывают окна или форточки. Убийца залезает во двор, подходит к окнам, заглядывает, убеждается, что все спят, и забирается в дом через открытое окно на веранде. Здесь, в комнате, на ночь была открыта только форточка, в нее может пролезть только особо щуплый домушник. А на веранде окно большое, и, более того, под ним обнаружили следы. Сейчас их уже нет, все затоптала полиция во время осмотра, но, если послушать сестер, размер ноги там был как у снежного человека.

Преступнику не удается залезть тихо: шум будит Ларису, и, скорее всего, еще и Степанова. Но если хозяйка слышит что-то с веранды (но думает на квартиранта), то светлость, похоже, это не понимает и думает, что как обычно проснулся из-за боли и встает. Злоумышленник слышит шаги и решает ненадолго затаиться.

Лариса ложится обратно и пытается снова заснуть, а светлость, наоборот, сначала бродит по комнате, потом решает сходить в другую часть дома и взять книгу. Отдельный вопрос, почему именно «Война и мир»? На подоконнике возле постели лежал дешевый томик с приключениями Ната Пинкертона, небрежно заложенный моей телеграммой из Петербурга. Степанов, похоже, читал его на ночь, а утром ему почему-то понадобился Толстой. Еще странность в том, что я знаю светлость как деликатного и тактичного человека, старающегося не причинять лишнего беспокойства другим. Он, разумеется, понимал, что может разбудить чутко спящую Ларису, но все равно пошел к шкафу, не дожидаясь, пока все проснутся. Почему? Евдокия Ильинична сказала, что днем они со светлостью обсуждали маньяка. Его это очень зацепило, и они с Ларисой даже сводили его в гости к соседке, матери одной из жертв. Степанов долго беседовал с ней и вернулся без настроения. Может, Толстой понадобился ему как раз из-за этого? Но зачем? И ведь не спросишь!

Так или иначе, когда Светлость уходит на хозяйскую половину, злоумышленник это слышит. Он, видимо, решает, что Степанов пошел на кухню, потому что в половине для квартирантов ее нет, они пользуются либо хозяйской, либо летней, ну или в уборную. Убийца проходит в комнату светлости, встает возле двери, и, дождавшись, когда Степанов зайдет, набрасывает ему на шею петлю.