Славик с кормилицей добираются до Уфы чуть дольше запланированного, потому что билеты на поезд у них с пересадкой через Москву. Я еду встречать, и светлость напрашивается со мной. Мы планируем вместе доехать до города, разойтись – я на железнодорожный вокзал, а он к каким-то своим знакомым – а потом встретиться и вместе вернуться в Бирск. В ту сторону решаем ехать на автобусе, а на обратный путь нанять машину.

– Ужасно неудобно, что нет электричек, – замечает Степанов, пока мы с ним трясемся в маленьком рейсовом автобусе. – Но, знаете, ловить машину в Бирске с нашей с вами удачей, Ольга Николаевна – это все равно что ловить преступников на живца.

– Для человека, на которого покушались больше двадцати раз, у вас все прекрасно с удачей, Михаил Александрович! Я бы даже сказала, грех жаловаться!

Светлость улыбается и, переждав дорожные кочки, возвращается к очередному бульварному роману про Ната Пинкертона. А у меня не очень получается читать в транспорте – укачивает, и я почти все время смотрю в окно.

Дорога вьется по холмам. Автобус останавливается в Калинниках, Удельно-Дуванеях, поселке Благовещенского завода. Тут светлость ненадолго отвлекается от чтения и рассказывает, что некогда земля и завод принадлежали дворянскому роду Дашковых. После смерти Андрея Дмитриевича Дашкова завод отошел его дочери, писательнице и авантюристке Екатерине Радзивилл. Та живет за границей, а завод сдает в аренду не пойми кому.

После заводского поселка мы долго едем уже среди уфимских заводов. Заводы все за заборами, и особо не порассматриваешь, и дорога вьется почти как в Горячем Ключе. Тут тоже есть поселки, я запоминаю название «Черниковка». Пару лет он вроде как вошел в состав Уфы, и другие пассажиры автобуса обсуждают планы городских властей сделать из него и стайки других поселков отдельный маленький город-спутник.

Потом наконец-то Уфа, но до автостанции еще ехать и ехать – она где-то на улице Малой Казанской. Мы со Степановым договариваемся о месте и времени встречи и расходимся: светлости нужно в Городскую Думу на углу улицы Центральной и Большой Успенской, а я хочу сначала погулять по Гостиному двору, а потом поискать памятник со всадником на коне – единственную уфимскую достопримечательность, знакомую мне по открыточным видам.

Дело усложняется тем, что я не помню, кто именно изображен на памятнике. Помню, что он огромный, метров в пятнадцать, конь бьет копытом, а всадник в шапке держит плеть в воздетой руке. Но кто это – забыла напрочь! А, может, и не знала никогда.

Пару часов я гуляю, рассматривая товары на Гостином дворе и безуспешно терроризируя уфимцев неизвестным им памятником. В итоге решаю, что или я помню его как-то неправильно, или в этом мире его не построили. Еще или вообще.

Потом направляюсь на вокзал: от центра к дороге с названием «Казачий спуск» и на Привокзальную площадь с маленьким храмом. Зал ожидания, перрон, потом, наконец, поезд и объятия с родными – довольной Марфушей и встрепанным Славиком с кучей вещей.

– Олька, ну наконец-то! – брат первый бежит обниматься. – Я страшно соскучился, это ужас! А еще поезд! Мы чуть не опоздали!..

Пока мы зовем носильщика, чтобы донести вещи до зала ожидания, и грузим все на тележку, Славик рассказывает, как они заблудились на Площади трех вокзалов и едва не опоздали на пересадку. Меня так и подмывает спросить про козу, но не хочется напоминать Марфе – вдруг коза до места назначения таки не доедет. Про маньяка я тоже молчу, расскажу лучше наедине. Молчала бы и про помолвку, а то Марфуша не слишком одобряет светлость из-за злого рока, преследующего его жен, но кормилица первым же делом замечает кольцо на пальце и устраивает допрос. Озвучиваю, что да, предложил, отказывать неудобно, хороший же человек, ну и в целом – сплетни, ссылка, дворянская честь и «посмотрим, что будет через год».

Пока я отвечаю на вопросы кормилицы, Славик вдруг настораживается, и, едва дождавшись паузы, отводит меня в угол зала, подальше от толпы:

– Олька, чуть не забыл! Ладно, Марфуша напомнила. Мы когда в Москве по вокзалам бродили, я встретил Рому Аладьева. Мне показалось, он садился в наш поезд, но я не уверен. Рома все спрашивал про тебя.

Кто это, интересно? Выуживаю из памяти воспоминание: молодой красавчик Роман Аладьев, широкоплечий и синеглазый. Княгиня Черкасская какое-то время прочила его ко мне в женихи, но так и не сложилось – Аладьевы не захотели уходить в ее род.

Но Славик откуда знает? Он, кажется, при этом не присутствовал. При жизни княгини мой брат жил не с Реметовым, а с приемной матерью. Но где-то ведь они познакомились, раз Аладьев так уверенно опознал в Славике моего брата.

Так, кажется…

Я пытаюсь разобраться, но память молчит – а потом меня вдруг накрывает ворохом тщательно спрятанных чувств: встречи, поцелуи, он не может быть рядом, я же без дара, мезальянс, разлука, боль.

– …ну я и сказал: ты помолвлена с другим! – продолжает Славик. – Может, и не надо было, но я подумал, он и так, наверно, узнает. Все знают. Воронцовы, вон, передали письмо с извинениями…

Брат рассказывает про Аладьева, а я вспоминаю сладость и горечь первой любви.

Чужой, Ольгиной первой любви.

Нужной мне сейчас примерно как собаке пятая нога, ну, или как телеге пятое колесо.

Я оглядываюсь на сидящую на скамейке Марфу, на людей с горами вещей, на голубей под высоким потолком вокзала: женихов вроде нет. Ни бывших, ни нынешнего. Хотя называть так светлость мне до сих пор тяжело.

– Ладно, черт с ним, с этим Аладьевым, Славик. Приехал? Разберемся. Расскажи лучше, что там с Воронцовым. Я была уверена, что он тоже потащится за мной в Бирск!

– Да что, Олька, я все ему объяснил!

Славик рассказывает: он заявил Воронцову, что я помолвлена со Степановым, и что задирать невесту человека, которого отправили в ссылку черт знает куда, недостойно дворянина и главы рода! Пусть, мол, радуется, что я сразу бью в морду, а не бегу жаловаться в Геральдическую палату или царю.

Ну, тут он явно на Боровицкого насмотрелся, у меня-то мыслей про жалобы и близко не было. Не представляю, в каких выражениях Славик все это объяснял, но факт остается фактом: брат вытаскивает из сумки потрепанный пахнущий шпротами конверт, и там действительно оказываются извинения Воронцова! Пишет, что они с другом не хотели оскорбить даму, а с вызовом просто погорячились. «Ольга Николаевна, не держите зла, Степанову выздоровления, а вам удачного переезда в Бирск», ну и все такое.

– Славик, ты что, рассказал, что случилось со светлостью?

– Нет, Олька, я что, дурак? Просто сказал про больницу! Леша спросил, что случилось, и я такой: не знаю, но Ольга собралась за час. Бросила на меня кормилицу и козу! – Славик проверяет Марфушу, не слышала ли, и неуверенно добавляет. – Знаешь, мы даже нормально с ним пообщались. Он еще сказал, что чувствует себя не дворянином, а полным… ой! Рома!

Дергаюсь на звук, и в меня вдруг врезается мощное тело. Хватает в охапку, отрывает от земли и смачно целует! Целится в губы, но я успею повернуть голову, и поцелуй приходится в челюсть.

Ах, сволочь! Еще и табачищем воняет! Фу!

Бить на такой дистанции только головой, я это и делаю, а когда меня отпускают, добавляю кулаком в нос и локтем под ребра. Рву дистанцию, отскакивая на шаг, готовлюсь уворачиваться от ответки… и слышу:

– Оля, да что ты творишь?! Это же я, Рома!

Аладьев бубнит, зажимая нос рукавом рубашки, а второй рукой ищет в кармане платок. Я отхожу еще на шаг, чтобы рассмотреть бывшего возлюбленного: на вид чуть старше меня, высокий, синеглазый, широкие скулы, волевой подбородок, ну и пол-лица уже в кровище.

– И что полез? Тебе Славик русским языком сказал: я помолвлена. Так что не суйся.

Брат тихо хмыкает сзади, Роман пытается объясниться, говорит про любовь и про то, что он уже не наследник и готов уйти в род Черкасских, но я вынуждена отвлекаться на взволнованных пассажиров во главе с Марфушей и на подоспевшую полицию. А если еще и Степанов появится, то все это точно превратится во второй акт Марлезонского балета.