– Конечно, Ольга Николаевна. Сейчас.

Светлость заплетает мои волосы в свободную косу, и мы выходим. Здание полиции находится в историческом центре Бирска, идти до него минут двадцать. Мне хочется побыстрее, но Степанов хоть и уже без трости, но все равно не чемпион бега. Так что поход в полицию у нас в темпе прогулки.

Фаниса Ильдаровича нет на месте, и мы идем просто в дежурную часть. А там все пять стадий принятия неизбежного. Начинается с отрицания того, что со мной случилось что-то серьезное, и что следы на моей физиономии действительно после нападения маньяка, а не от того, что меня, например, побил жених (да, вот этот, которого недавно пытались убить). Приходит какой-то молодой следователь, у него начинается стадия плохо сдерживаемого гнева по поводу очередного мутного дела, да еще и под конец месяца. В маленьком тесном кабинете начинается стадия торга: они проведут проверку неофициально и ничего не будут возбуждать. Я отказываюсь, спокойно, но твердо, и стадия «депрессия» прямо-таки читается у следователя на лице.

И только после этого наступает стадия принятия моего заявления! Потом четырехчасовой допрос, освидетельствование, новый допрос, ну и все остальное. И это, конечно, тяжело, неприятно и утомительно, но куда деваться? Никто не говорил, что будет легко.

В итоге мы развлекаемся в полиции до утра. С небольшим перерывом на выездной осмотр места происшествия, конечно же. Мне немного пеняют, что я не пришла к ним сразу, тогда, может, следов было бы больше. Вот только я провела дома не больше часа, поэтому мне не стыдно. Мы все равно всю ночь просидели в отделении. Ну приехали бы не в пять утра, а в четыре – глобально ничего бы не изменилось.

Светлость всю ночь сидит в коридоре, «Войну и мир» дочитывает. Не говорит мне ни слова, чтобы не отвлекать, лишь поднимает глаза, когда я прохожу мимо, и спокойно, ободряюще улыбается. Он сразу предположил, что ни на допрос, ни на следственные действия его, конечно же, не возьмут, но совсем выставлять из здания не решатся. Но я все равно рада, что он пошел со мной вместо сна.

Меня отпускают в девятом часу утра. Степанов к тому времени успевает дочитать книгу и зайти в кабинет к Фанису Ильдаровичу. Момент их встречи в коридоре я пропускаю из-за своих допросов, зато успеваю услышать обрывок беседы – прежде, чем толкнуть неплотно прикрытую дверь и зайти в кабинет:

– … поехал бы с Ольгой смотреть козла, – чуть слышный смешок светлости и грустная ирония в его голосе. – Зато теперь я на него могу в зеркале посмотреть.

– Знаете, Ольга Николаевна, я что-то не увидел здесь особого желания искать маньяка, – тихо говорит светлость, когда мы выходим из отделения полиции. – Но не расстраивайтесь. Люди делают свою работу, и они не обязаны изображать, что она им нравится. Лучше так, чем если бы вы серьезно пострадали, и они к вам прониклись.

– Ну нет, Михаил Александрович! Я совсем не чувствую недостаток внимания полиции после десятичасового допроса!

К тому же следственные действия еще не закончены – завтра, то есть, уже сегодня, мне нужно будет явиться еще раз, и мы будем заниматься опознанием автомобилей по внешнему виду. В новом мире я в этом деле абсолютно безнадежна, правда, из-за возраста, пола и, подозреваю, цвета волос это никого не удивляет.

Первая попытка опознания прошла ночью и не принесла нам ничего, кроме потерянного времени и моральных убытков. Вторая должна быть завтра, мне будут показывать фотокарточки. А пока мне больше всего хочется лечь куда-нибудь и закрыть глаза. Троицкая площадь со свежим асфальтом и Свято-Троицким Собором на углу вполне подойдет.

Степанов тоже не выглядит бодрым, но держится. Он предлагает сначала зайти к нему, там оставалась еда, и уже потом он проводит меня до дома. Мне страшно хочется спать, но есть тоже, а у меня ничего нет, кроме чая. Мелькает мысль, а не опасно ли с его образом жизни оставлять продукты без присмотра, но светлость отмахивается: пусть кто-то попробует отравить сало, и он посмотрит на этого затейника! Да и с яйцами в скорлупе тоже повозиться придется, это же не в суп яд подливать. И не в чай.

И рассказывает внезапную историю, как однажды, еще когда он только устроился в Дворцовое ведомство, но уже, видимо, успел кому-то там надоесть, ему пытались подсунуть отравленную манную кашу. Все, кто ее ел – а дома у светлости как раз гостила вторая приемная семья – отравились и угодили на больничную койку, чудом обошлось без жертв. Степанов не пострадал, а его тогдашняя жена страшно обиделась и две недели молчала.

По правде говоря, светлость очень редко рассказывает про своих жен: считает неэтичным. Но бессонная ночь, очевидно, все же сказалась на его самоконтроле.

Мы заходим в гастроном, потом сворачиваем на улочку, ведущую к его дому. И сразу становится ясно, что яичницы с салом мне не видать как своих ушей: у дома полиция!

Потом оказывается, что не у нашего, у соседнего. Но Степанов все равно подходит к ближайшему полицейскому, спрашивает, что случилось. Тот представляется, но как-то неразборчиво: Денис какой-то там, да и в должности я не уверена, но это уже не так важно. Потому что со следующей минуты Степанова идентифицируют как квартиранта, и начинается второй акт Марлезонского балета: выясняется, что пока мы ходили на допрос по поводу маньяка, квартирные хозяйки светлости были обнаружены мертвыми!

Степанова первым делом спрашивают, где он был после десяти вечера, и кто может это подтвердить.

– Мы с Ольгой Николаевной всю ночь сидели в полиции, – спокойно отвечает светлость. – Пришли туда около девяти вечера и ушли полчаса назад. Подтвердить это могут в дежурной части. А что случилось?

Выясняется, что Евдокия Ильинична и Лариса погибли в бане. Вчера у соседей был банный день, они по традиции позвали в гости родню и знакомых. Сестры должны были мыться последними. Соседка запомнила, как они пошли в баню, но не видела, как они возвращались. А утром пошла туда убираться и обнаружила тела.

– Никуда не уходите, вас нужно будет опросить, – предупреждает полицейский. – Я сейчас вернусь.

Он удаляется в сторону соседнего дома, а светлость задумчиво смотрит на меня:

– Когда я уходил от Фаниса Ильдаровича, то слышал слова дежурного про двух бабушек в бане. Представляете, я даже как-то не сопоставил, что это могут быть наши. Интересно было бы узнать причину смерти.

– Угорели, наверно, – пожимаю плечами я. – Может, заслонку закрыли и дым пошел внутрь?

– Нет, Ольга Николаевна, это исключено. Во-первых, Евдокия Ильинична с Ларисой Ильиничной мылись последними. А во-вторых, эта заслонка у них сломалась и не закрывается. Я это точно знаю, потому что они спрашивали, не смогу ли я починить ее по-соседски.

Денис с непонятным званием возвращается как раз на этой чудесной фразе, и я уже настраиваюсь на то, что мы со светлостью проведем еще восемь часов в полиции, а еще лучше – переедем туда. Но нам говорят, что нет, пока не нужно. Светлость сейчас напишет объяснение, это быстро, а на допрос его вызовут в общем порядке. А я могу быть свободна прямо сейчас.

После короткого обсуждения перспектив Степанов остается давать показания, а я иду отсыпаться. Он хочет проводить меня и вернуться, но полиции эта затея не нравится, и светлости приходится остаться.

Пока суд да дело, приезжает Фанис Ильдарович. Ведет Степанова на кухню и заводит разговор про бабулек: что, если это светлость пытались убить? Хотя сомнительно, что его могли перепутать с двумя старушками. Скорее всего, устраняли свидетелей неудачного покушения на Степанова… или чего-то другого?

Все это надо обдумать, но голова ужасно тяжелая. Нужен отдых. Если не сон, то хотя бы передышка. Заглядываю на кухню, чтобы попрощаться, и застаю кусок прекрасной беседы: Фанис Ильдарович выражает сожаление, что светлость сидел в полиции вместо того, чтобы ночевать у себя дома. Тогда, может, несчастья со старушками удалось бы избежать.