Слоан тихо рассмеялась, и я тут же перевёл взгляд на неё.

– Афина. Джорни рассказывала нам о ней. Мы устроили девичник после всего этого, и она пыталась гадать нам по рукам.

Я улыбнулся, глядя на её выражение лица – хотел бы засыпать под этот образ, чтобы, возможно, больше не просыпаться в поту и дезориентации.

– Да, Афина. Так я и узнал о значении цветов.

– И что же означает чёрный? Почему тебе кажется логичным, что он мой любимый?

Я пожал плечами:

– Много чего. В твоём случае – тайну, поэтому я и сказал, что его выбирают те, кто что–то скрывает.

Она отвела взгляд, зная, что это правда.

– Но он также может означать смерть, зло, власть, контроль.

Её брови сдвинулись, словно она глубоко задумалась, прежде чем взять следующую карточку:

– А какой твой любимый цвет?

– Чёрный. Но не по тем же причинам, что у тебя.

Наши взгляды встретились – и в этот момент её телефон снова завибрировал, прервав всё.

– Опять родители? – спросил я, прекрасно зная, что это не они.

Ещё до нашего первого занятия, когда Слоан ушла вглубь библиотеки после разговора с Джеммой, та посмотрела на меня и сказала: «С ней что–то не так».

Но чего моя сестра не знала – так это того, что со Слоан было много чего не так.

И кое–что касалось лично меня.

Слоан проигнорировала и меня, и телефон, продолжив читать следующую карточку.

Мы играли ещё почти час, пока она не решила помыть руки после того, как доела мои Читос – один из лучших даров жизни, который я открыл для себя после Ковена, где у меня были лишь объедки из столовой.

Едва дверь ванной захлопнулась, раздался щелчок замка – будто она мне не доверяла. Что было справедливо, ведь стоило ей скрыться из виду, как я тут же наклонился к кровати и схватил её телефон, который она переводила в беззвучный режим уже трижды за этот вечер.

Повертев устройство в руках, я провёл пальцем вверх и начал подбирать пароль.

Дело в том, что я чертовски наблюдателен – причём чаще всего люди даже не замечают, как я запоминаю всякую ерунду. Я мысленно воспроизвёл движения её пальцев, когда она разблокировала экран без распознавания лица. Такие моменты были редки, но мне хватило пары раз, чтобы вычислить комбинацию.

Вверх, вниз, вверх, вниз–влево.

0–2–0–7. Неверно.

8–2–0–7. Неверно.

8–2–8–7. Неверно.

– Чёрт.

Я попробовал в последний раз, мысленно фиксируя уже испробованные комбинации на случай, если это не сработает до её возвращения. Это определённо было пересечением границы, но именно этим я всегда и занимался. Я переступал черту и редко когда потом сожалел об этом.

8–2–8–4.

На экране появился фон с фотографией Слоан и Джеммы – в груди что–то резко кольнуло. Слоан обнимала мою сестру, их лица были прижаты друг к другу, обе застыли в середине смеха. Это кольцо в груди внезапно сдавило ещё сильнее.

Я замер, прислушиваясь к звуку воды из–за двери, затем быстро открыл список пропущенных вызовов. На экране высветилось: «Неизвестный».

Пальцы сами потянулись вверх – по шее уже струился пот. Господи. Этот номер звонил ей снова и снова. Как минимум двадцать раз в день последние несколько дней. Время звонков тоже было... интересным.

Я поспешно достал свой телефон, сфотографировал список вызовов, затем перешёл к её сообщениям – «Неизвестный» писал и туда. Заскриншотил переписку, ввёл свой номер, позвонил себе, после чего выключил её телефон и отошёл к окну, уставившись во двор.

Ветер гулял вдали, раскачивая голые ветви деревьев в темноте. На их концах уже набухали почки – первые признаки весеннего возрождения. Именно по ним я и понимал, сколько лет прошло за время моего пребывания в Ковене. Каждый раз, когда Ричард выпускал меня на «работу», я жадно вдыхал воздух свободы и осознавал: сменился ещё один сезон.

Время – скользкая сволочь. Столько лет заточения, а сейчас, стоя у окна и чувствуя за спиной присутствие девушки, которая неожиданно стала центром всех моих мыслей, я будто и не терял этих лет вовсе. Возможно, всё зависит от того, как ты проводишь время – заставляешь ли его тянуться или лететь. Ясно лишь одно: со Слоан мне вдруг захотелось замедлить время. И это... тревожило.

– Уже поздно, – произнёс я, зажмурившись при звуке открывающейся двери ванной. – Тебе стоит идти.

– Да, я сама хотела это предложить.

Я уловил подавленность в её голосе, но продолжал стоять к ней спиной. Понимаете, что я имел в виду насчёт времени? Оно непредсказуемо. Всего одна минута разлуки – она в ванной, я в комнате – и хрупкая атмосфера между нами рассыпалась, отбросив нас назад, к неловкости, будто того лёгкого общения и не было вовсе.

С ней я забывал, кто я на самом деле. Мне было трудно вспомнить, что я не способен стать тем, кто ей нужен или кого она хочет видеть рядом с собой.

Как только Слоан вышла, снова не удостоив меня даже «спокойной ночи», я достал телефон и плюхнулся на кровать, всё ещё хранящую тепло её тела. Сладковатый, медовый аромат, присущий только ей, окутал меня, словно одеяло, пока я вчитывался в переписку с её телефона.

Сообщения были, мягко говоря, странными и малопонятными. Обрывки уже идущего диалога, но без ответов Слоан. Перечитав их несколько раз и так и не поняв сути, я скопировал номер и вставил его в сообщение Тони.

Я: Попробуй выяснить, кому принадлежит этот номер.

Он ответил за секунду, и я почти физически увидел его: сырой подвал, наушники, пивное брюшко и ряды мониторов. В Ковене мы должны были поддерживать форму, но Тони всегда выделялся габаритами.

Тони: Босс, она сама дала тебе номер? Крутяк.

Я: Я его украл.

Тони: Представь моё совершенно не удивлённое лицо.

Я: Да. И мне не нужна ещё одна твоя непрошеная фотка. Дай знать, что найдёшь.

Тони: Будет сделано.

Я выключил телефон, сорвал с себя футболку и уставился в потолок. Да, я сбежал из Ковена, и на моей двери больше не было замка... но часть меня всё ещё оставалась в ловушке.

Слоан умудрялась заставлять меня хотеть быть... большим. Не знаю, кем именно, но, когда она рядом, во мне тикает бомба. И я точно знаю – когда она рванёт, нам обоим не поздоровится.

Слоан

Как ему это удалось?

Я наблюдала за Тобиасом, сидящим в одиночестве на противоположном конце трибун. На поле для лакросса сегодня было мало студентов – мы застряли в этом странном переходном периоде между зимой и весной. Лёгкий ветерок оставлял на щеках ощущение крошечных ледяных игл, и я знала, что они покраснели не меньше, чем у Джеммы, Мерседес и Джорни.

– Тобиас, почему ты сидишь там внизу? – наклонилась к нему Джемма.

– Учусь, – ответил он, мельком бросив взгляд в мою сторону.

Внутри меня ёкнуло что–то теплое, и я поспешно отвела глаза, делая вид, что это меня не задело. Телефон жёг мне руку, пока я перечитывала сообщения от случайного номера – не от «Неизвестного», который писал мне неделями, а от номера, который, как я теперь знала, принадлежал ему.

Тобиас: Задай мне вопрос по литературе. Продолжим нашу игру.

Я: Тобиас? Ты как вообще получил мой номер?

Тобиас: Я жду, Белоснежка.

Я: Не отвечу, пока не скажешь, как он у тебя оказался.

Тобиас: Джорни дала.

Я: Врёшь. Она бы не дала мой номер без моего согласия. Она, в отличие от тебя, уважает личные границы.

Тобиас: Я был внутри тебя. Но не могу иметь твой номер?

Я в отчаянии опустила руки, не донеся их до телефона, и снова взглянула на него. Джемма, Джорни и Мерседес о чём–то оживлённо говорили, но я была слишком занята, пытаясь понять, как Тобиас может выглядеть таким невинным и спокойным с карточками для запоминания, которые я для него сделала, и одновременно писать мне такое.