– Ненавижу тебя, – констатировала я без эмоций.

– Отлично. – Он резко отступил назад, и я ощутила поток холодного воздуха между нами. – Вот тебе условия. Либо принимаешь, либо нет. Скажешь мне, кто тебе названивает и донимает – я удалю запись. Или жди, пока я не получу диплом. Оба варианта хороши.

Телефон снова завибрировал. В порыве раздражения я выхватила его из кармана, зажала кнопку выключения, пока экран не погас, и швырнула через всю комнату, едва не угодив ему в голову.

– Ладно. Теперь садись и заткнись, будем разбирать задания на неделю. Ты покинешь эту школу без этой записи, Тобиас. Ты выпустишься.

Он снова улыбнулся. 

– Думаю, с таким репетитором, как ты, у меня получится.

Я резко развернулась к книгам, делая вид, что поглощена их раскладыванием. Но правда была в том, что крошечная часть меня... наслаждалась тем, что он держал надо мной эту власть. Это связывало меня с ним, создавая иллюзию, будто у меня нет выбора, кроме как проводить с ним время. Мне даже нравился тот оттенок собственничества в его тоне – хоть я и знала, что такой, как он, никогда не станет чем–то большим. Большим, чем он был сейчас.

То есть ничем.

Тобиас

– Давай сыграем в игру.

Слоан бросила на меня самый раздражённый взгляд за всё время наших занятий – мне пришлось отвернуться, чтобы не рассмеяться.

Мы учились уже четвертый вечер подряд, и каждый раз, когда она уходила, мои щёки болели от сдерживаемой улыбки. Притворяться, что она бесит меня так же, как я её, стало утомительно.

На самом деле меня бесило другое.

То, как она закидывает волосы за ухо, обнажая нежную кожу. То, как заставляет меня сидеть в кресле через всю комнату, в то время как сама разваливается на моей кровати, болтая ногами и оставляя следы от своих упругих грудей на покрывале – пропитывая всю постель своим запахом. То, что с каждым её уходом без единого «спокойной ночи» я чувствую, будто часть меня уходит вместе с ней.

Я ждал этих занятий. И чертовски ненавидел себя за это.

– Мы здесь учимся, а не играем, – отрезала она.

Я нахмурился:

– Мне нужна мотивация.

Золотистые искорки в её глазах вспыхнули даже через всю комнату, но она лишь глубже нахмурилась.

– Мы точно не будем играть в такую игру.

Я усмехнулся, довольный, что она уловила намёк. – Я не это имел в виду, но рад знать, о чём ты думаешь во время наших занятий.

Её щёки порозовели – мне захотелось провести по этому румянцу пальцами, но я перевёл взгляд на карточки, которые она разрисовывала для моего завтрашнего теста по литературе.

– Вот правила: я задаю тебе вопрос, ты отвечаешь. Потом ты – мне. И я буду серьёзен. – Конечно, я по–прежнему вёл себя надменно – куда ж без этого? – но, если бы я сказал, что её помощь мне не помогла, это было бы враньём.

Хотя выводить её из себя мне нравилось куда больше. Её реакции забавляли меня так же, как и свобода от Ричарда.

– Эм, нет.

– Ладно, тогда так: ты спрашиваешь, если я отвечаю верно – получаю право задать вопрос тебе.

Слоан даже не подняла глаз от карточек. Она использовала розовую ручку – специально, чтобы раздражать меня. Розовую.

– Мне не нужна помощь. Я знаю все ответы.

– Ох, какая же ты само... – Её глаза вспыхнули, когда она взглянула на меня с кровати. – Самоуверенная. Прости. Хотел сказать «самоуверенная».

– Почему ты действуешь на нервы только мне? В нашей компании ты обычно молчишь. Вечно такой угрюмый.

Я поправил её: – Твоей. Твоей компании.

– Ты же не способен на дружбу, я забыла, – вздохнула она, не отрываясь от тетради. – Почти закончила, потом проверим.

– И, если я отвечу правильно, ты разрешишь мне задать тебе вопросы.

– Какие вопросы? – она так и не подняла на меня глаз.

Что–то непривычное возникало во мне, когда мы оставались наедине. Рядом с ней я переставал быть собой.

– Пустяковые. Давай, разве репетиторы не должны поощрять учеников?

– Твое поощрение – это то, что я тебя еще не придушила, Тобиас.

Я громко рассмеялся, и она явно не ожидала этого.

– Как мило – говорить такое человеку, которого учили убивать.

– Я... – она запнулась.

– Легко забыть, чем я занимался до этого места, да? – Она опустила взгляд на мои руки, и выражение ее лица смягчилось.

Тишина повисла между нами, пока я не разорвал ее правдой:

– Я сказал это не для твоей жалости. Жалость – последнее, чего хочет такой, как я, Слоан.

– Ладно. Играю, – быстро согласилась она, усаживаясь на кровать со скрещенными ногами в тех самых спортивных штанах, что я сорвал с нее той ночью в спортзале.

Воспоминания о ее обнаженном теле вспыхнули в сознании, заставив меня внутренне усмехнуться.

– Да? – спросил я, балансируя на грани потери контроля. Слоан держала меня за яйца, даже не подозревая об этом.

Она перетасовала карточки, выравнивая их в руках.

– Если вопрос мне не понравится – отвечать не буду.

– Договорились, – сказал я, поднимаясь и прислоняясь к стене. Взгляд Слоан медленно прополз от моих ботинок до глаз, и лишь тогда она осознала, что я это заметил. – Давай, – подбодрил я, делая вид, что не замечаю вечного напряжения между нами.

Ни одна женщина в Ковене никогда не вызывала во мне ничего подобного. Я имею в виду, что медсестры могли меня завести. Нет ничего сложного – без каламбура – в том, чтобы возбудиться и заняться сексом. Но со Слоан всё было иначе. Даже глядя на её пальцы, сжимающие карточки, я чувствовал, как кровь разогревается в жилах.

Мне хотелось, чтобы её руки касались меня.

А ещё – прижать их над её головой и заставить извиваться подо мной, входя в неё с той яростью, что копилась во мне с той секунды, как я увидел, как она трогает себя на моей кровати. Это было нереально горячо.

– Назови три главных идеала эпохи Романтизма.

Я оттолкнулся от стены и зашагал по комнате, делая широкие шаги – лишь бы не броситься на неё.

– Свобода… – Не самое сложное слово. Единственное, чего я жаждал с тех пор, как оказался у Ричарда. – Воображение… и чувства.

– Моло…

– Моя очередь, – перебил я. Её рот закрылся, спина выпрямилась – она готовилась к худшему. – Какой твой любимый цвет?

Она стала собирать волосы в высокий хвост, обнажая тонкую шею, которую я целовал той ночью. Крошечные серёжки в ушах ловили свет от лампы.

Она милая.

Я замер, осознав: чёрт, я вообще когда–нибудь называл что–то «милым»?

– Любимый цвет? – переспросила она. – И это всё?

– Просто интересно, – пожал я плечами.

– В детстве мне нравился бирюзовый. А теперь – чёрный.

– Чёрный? – Я остановился прямо перед ней. – Логично.

– Это почему же? – Она смотрела на меня снизу вверх, и в её вопросе чувствовалась настороженность.

– Чёрный цвет притягивает тех, кто что–то скрывает.

Её щёки расслабились, а во взгляде появилось что–то вроде любопытства.

– Правда? Ты действительно разбираешься в значениях цветов или просто придумываешь на ходу?

– Разбираюсь. Однажды в Ковене мне приснился кошмар… – Голос стал тише, когда я повернулся к ней спиной и снова зашагал по комнате. – Со мной была Джорни. Она прокрадывалась ко мне в комнату, и мы просто лежали на кровати молча, по разные стороны.

– Да… – Слоан говорила тихо, и я цеплялся за каждый её звук. – Она рассказывала мне об этом.

– В общем, я был в таком же состоянии, как и той ночью с тобой – весь на нервах, сердце колотится, пот льётся градом. И вдруг она нарушила тишину, спросив, какие цвета были в моём кошмаре. – Я усмехнулся, качая головой. – Я не понимал, зачем она спрашивает, но всё равно ответил. А потом она начала объяснять значение каждого цвета. Говорила, что одна из пациенток психушки якобы знала магию. Гадала по рукам и всему такому – могла толковать сны, цвета, предсказывать будущее.