Ученики метались за спиной. Хоть это и не первый день в Святой Марии, а всё будто началось заново.

Никакой нервозности – лишь настороженность, отдающая горечью и скепсисом. Покачнувшись на пятках, я сунул руки в карманы и запрокинул голову: потолок блистал позолотой бюстов «великих», о которых я сроду не слышал.

В Ковене меня кое–чему научили, но не тому, что нужно в Святой Марии. Разве что сотне способов бесшумно прикончить человека – тут я дал бы фору самому Эйнштейну.

– Тобиас. – Новоявленный отец высунулся из кабинета. – Хорошо, что ты здесь. Заходи.

Я проковылял по коридору, оставляя позади гул столовой. Шёл за человеком, чью ДНК ношу, осознавая: рост и плечи мне достались от него.

Он выглядел помятым от переработки. Я же был неряшлив по хулиганскому равнодушию – наследие прошлого, не иначе.

– Полушай меня одну минуту. – Отец повернулся, морщины тревоги прорезали его лоб. – Я на твоей стороне. Понимаешь? Всегда.

Что за хуйню он несёт?

– Ладно… – Бровь поползла вверх.

– Но Комитет Святой Марии связал мне руки. – Он потёр шею – знакомый жест, когда зажимы грызут позвонки. – Слишком много происшествий. Твоя сестра, Джорни…

– В курсе, – буркнул я, плюхаясь в кресло перед его столом.

– Ты завалил вступительные.

Лицо осталось каменным – не из вредности (хотя это мой конёк), а от непонимания: и что?

Отец сжал переносицу:

– Твой уровень не дотягивает. Учитывая, где ты содержался… – Он мотнул головой, глотая фразу. – Я предложил Комитету альтернативу: тебе дадут репетитора…

– Репетитора? – перебил я. Да ты, блять, издеваешься.

– Ну... – Он сглотнул воздух. Читать его я не умел, в отличие от других. Боится сказать больше? Злится? И то, и другое? – Скорее, наставника. Я знаю, тебя учили в Ковене, но этого недостаточно для Святой Марии.

– Что это значит? – Мой голос был ленив и безучастен, хотя внутри кипела ярость. Притащил меня сюда, и теперь мне нужна нянька?

– Ты будешь посещать все занятия с другим учеником. Он поможет, если запутаешься, отстанешь…

– Звучит так, будто я тупой идиот. – Я стиснул зубы, костяшки побелели на подлокотниках. Неужели правда тупой? Соображаю я неплохо, но не так, как должны соображать восемнадцатилетние в выпускном классе.

Зелёные глаза отца – точь–в–точь как у сестры – расширились. В них горела правда, которую я ясно видел:

– Ты не идиот, Тобиас. Простo твоё образование не соответствует уровню Святой Марии.

Я хрипло рассмеялся, сарказм резал горло:

– Алгебру было бы сложновато учить, когда меня посылали убивать, а?

Шутка была несмешной. Я знал.

По лицу отца, на котором отражались мука и вина, я должен был почувствовать стыд. Но не почувствовал. Потому что я – это я. А эмоции для меня – пустой звук.

Он открыл рот и сразу закрыл. Раздался тихий скрежет, и я понял: он, как и я, стискивал зубы, когда закипала ярость.

– И что, – фыркнул я, – мне приставят репетитора? Чтобы тот хвостом бегал, как нянька?

– Она не нянька, Тобиас. – Его лицо смягчилось. Жалость. Наверняка, будь он в курсе, что мне довелось творить, упек бы обратно в психушку, не сгори та дотла.

Я мысленно прокрутил его слова и резко сузил глаза:

– Она?

Едва слово сорвалось с языка, раздался стук в дверь. И каким–то чудом я уже знал, кто там, не оборачиваясь.

Слоан.

Слоан, блять, Уайт.

Слоан

Телефон жёг ладонь, я сжимала его так, что пластик вот–вот треснет. Мать названивала пятый раз с утра.

Да, в Нью–Йорке уже полдень: она проглотила три эспрессо, отмучилась на «горячей йоге» с инструктором вдвое младше неё, безуспешно пытаясь его соблазнить, но всё равно. Каждый год в этот день – одно и то же. Тысяча звонков «проверить», а по сути – напомнить: молчи и не смей звонить Уиллоу.

Вина накрывала волной при мысли о ней. В день гибели её родителей – вдесятеро сильнее. Ноздри дрогнули у кабинета директора Эллисона. Соберись. Но воспоминания о той ночи пробивали барьеры, сочились сквозь трещины, когда не ждёшь...

Врать было невыносимо. Поэтому я избегала внимания. Подруги и без того погрязли в своих проблемах – тащить ещё и мой багаж им было невмоготу.

Телефон завибрировал снова, как раз когда я подняла руку к двери. Дрожь прошла по позвоночнику в ноги. С чего бы мне нервничать?

Бабочки в животе? Не припомню такого в Святой Марии. Разве что в первый день. Или когда лишалась девственности на вечеринке посвящения со старшеклассником.

Но сейчас я старшеклассница. Железный статус. Короткая юбка и бордовый блейзер – мои доспехи. Года три я не нервничала. До этого момента…

Мои нежные костяшки постучали о твёрдую древесину, в то время как я выключила уведомления своего телефона ещё раз и шагнула в тёплый кабинет директора Эллисона, отца моей лучшей подруги.

Мой взгляд ненадолго остановился на голове с чернильными волосами, сидящей в кресле перед столом, прежде чем я выдавила улыбку директору.

– Доброе утро, Слоан. Пожалуйста, заходи и закрой дверь.

Я вздрогнула, когда щеколда двери щёлкнула, и была благодарна, что Тобиас не смотрел на меня. Почему, чёрт возьми, я так нервничаю? Раскалённая полоса смущения опалила мои щёки, пока я кралась ближе к нему, ощущая неописуемое притяжение, которое чувствовала с той секунды, как увидела, как он вошёл в столовую неделей ранее.

Он заставлял меня нервничать.

И мне это не нравилось.

Мне удалось выдавить «Доброе утро», удерживая внимание на директоре Эллисоне вместо слегка устрашающего парня рядом. Я была раздражена и взбешена собой за чувство неустойчивости рядом с ним. Не часто я позволяла парню влиять на меня, но, видимо, у меня не было выбора, когда дело касалось его.

Мой телефон лежал на коленях, пока я скрещивала ноги, зацепив правую за левую, с прямыми плечами и моими шёлковыми тёмными волосами, лежащими на плечах. Сохраняй хладнокровие, Слоан.

– Это твой новый репетитор, Тобиас. Её зовут Сл…

– Слоан Уайт.

Гладкий, насыщенный голос Тобиаса командовал комнатой, и я прикусила язык, почти сразу почувствовав вкус крови. Моя грудь начала вздыматься, когда я выровняла подбородок, полностью избегая его. Сохраняй. Хладнокровие.

Было ли это ошибкой? Должна ли я была отказать директору Эллисону, когда он попросил об этой услуге?

Мягкие, умоляющие глаза Джеммы, полные облегчения, двигались передо мной, как фильм на большом экране. Я не могла сказать «нет». И затем, сочетая это с искренней просьбой директора Эллисона, почти умолявшего меня сделать это, потому что «он знал, что я пойму», учитывая, что я знала о воспитании Джеммы и Тобиаса и не была так встревожена этим, как большинство студентов. Как я могла им отказать? Дружба значила для меня больше всего. Я делала это для Джеммы. Плюс, это был просто парень. Обычный парень с порочным прошлым. Я должна была понимать это лучше, чем кто–либо.

– Да, – голос директора вывел меня из мысленного спора, который не имел абсолютно никакого веса, потому что назад пути не было. Я уже согласилась, и Джемма взяла мои руки в свои и поблагодарила меня за то, что я такая хорошая подруга и помогаю её брату остаться в Святой Марии с ней. 

– Слоан Уайт. Вы уже знакомы? Это логично. Она соседка твоей сестры по комнате.

– Нет, – ответила я быстро. Мы с Тобиасом не обменялись ни единым словом. Максимум, что было между нами – долгий, устрашающий взгляд, которым он меня проводил в день своего появления в столовой. Он пробрал меня до костей, но оставил за собой след жара, который был похож на лихорадку. Я всё ещё чувствовала его. Как будто жар излучался от его тела и доносился до моего.

– Не–е–т. – Звук «Т» вырвался из губ Тобиаса, и вот тогда я взглянула на него. Моя хватка на телефоне усилилась, и дыхание застряло в горле, когда я зафиксировалась на его острых, опасных чертах.