– Аморален?! – взревел Бенедикт. Я подпрыгнула, ударившись головой о стену. Дрожащая рука прижалась ко рту – слава богу, его голос заглушил мой испуг. – Аморален – это ты! Ты убиваешь людей!

– Поправлю, – отец говорил ледяным голосом, тогда как меня била дрожь. – Я не убиваю людей.

– Нет. Ты просто нанимаешь для этого других.

Мать вмешалась – и уже по первому слову я поняла: она пыталась сгладить конфликт.

– Бенедикт, правительство в курсе. Существуют теневые агентства, специализирующиеся на таких... вопросах. Ты – тот тип политического деятеля, который нужен прессе. Остальные же... ну...

– И это оправдание, Беатрис? Скажи, если бы Слоан знала, чем вы занимаетесь, смогла бы ты смотреть ей в глаза? Уверять, что можно отнимать жизни невинных ради карьеры? Оправдываться тем, что «правительство в курсе»? Да, у них есть «чистильщики» для пиар–скандалов. Но для убийств?..

– Бесполезный спор. – Пауза повисла так густо, что я слышала лишь собственное прерывистое дыхание. Мысли мчались, как поезд по стыкам рельсов. – Кончай это, Дерек.

– Кончать?..

Короткая тишина – и дверь в гостиную распахнулась. Я узнала её по тяжёлому стуку замка о массивное дерево – звук докатился до балкона. Пыталась разглядеть происходящее, но шифон был непроницаемым щитом. Тишину разрезал ледяной сквозняк. Я прислонилась к перилам, молясь, чтобы они выдержали.

– До такого ты опустился, Дерек? – В голосе отца Уиллоу не осталось ни злости, ни обиды, лишь обречённость. Будто он знал, что будет, и знал – выхода нет.

– Веришь или нет, но мне жаль. Ты больше не заслуживаешь доверия в нашей... корпорации.

– Дер...

Тихий щелчок прозвучал в воздухе – и вдруг будто чья–то рука словно опустила мою голову под ледяную воду, не отпуская, пока я не захлебнусь. Что–то тяжёлое глухо шлёпнулось на пол, ударная волна прошла сквозь щели балконной двери. Затем пронзительный вопль матери Уиллоу. Снова тот же приглушённый щелчок... И ещё один тяжелый стук.

Боже. Боже. Боже.

Телефон жег карман, а тело будто вспыхнуло изнутри. Капля пота скатилась под рубашку к поясу джинс, а в груди разверзлась бездна.

Этого не может быть. Так не бывает. Голова моталась так бешено, что волосы выбились из пучка. Пальцы пульсировали огнём, а шею стягивали ледяные иглы.

Нет.

Как я посмотрю Уиллоу в глаза? Неужели мои родители убили её?.. Родители... убийцы?

Тошнота ударила в живот, когда я шагнула и ухватилась за ручку. Порыв ветра обдул лицо, и лишь тогда я ощутила слёзы на щеках.

Это нереально.

Они живы. Просто без сознания, чтобы поговорить «спокойнее» позже. Не убивают же лучших друзей! Так не бывает...

Дрожащая рука крутанула ручку. Я ворвалась в гостиную и уперлась взглядом в родителей. Они стояли, сбившись в кучу, о чём–то шепчась. Мгновенная маска изумления на их лицах врезалась мне в память навсегда.

– Как вы могли?! – взревела я, сама испугавшись собственного крика. Услышав новый скрип двери, голову дёрнуло в сторону, и ноги сами понеслись вдогонку за темной фигурой, сунувшей пистолет за пояс.

– У... убийца! – выдохнула я, слишком трусливая, чтобы взглянуть на тела родителей Уиллоу. Я знала, что они там. Медный привкус крови въелся в ноздри, а живот провалился к кровавому полу.

– Слоан, стой! – Железные руки отца сомкнулись на моей талии, и я забилась в истерике, пытаясь вырваться к двери... Зачем? Чтобы гнаться за вооружённым человеком?

– Ненавижу вас! – закричала я, выкручиваясь в его хватке и вперяясь в его испуганные глаза. Теперь я тебя вижу. Вижу насквозь. – Ненавижу до тошноты! Ненавижу обоих! – Выскользнув, я отползла к дверному косяку, стараясь отдалиться хоть на сантиметр.

Мать стояла с бессильно отвисшей челюстью, мертвенно–бледная под слоем румян.

– Я расскажу всем, что вы натворили!

Уиллоу... Мы просто сбежим. Да! Во Францию – к сводному брату. Устроимся на работу... И...

Тень отца накрыла меня. Я упрямо опустила глаза. Грудь ходила ходуном, будто я только что отыграла с Уиллоу партию в теннис.

– Ты никому не расскажешь, Слоан. Если хочешь, чтобы твоя подруга... осталась жива.

Эти слова похоронили нашу дружбу. В тот миг я поняла: моё будущее разбито.

– Ненавижу... – прошептала я, обмякнув на пол. Боль в груди меркла перед видом родителей Уиллоу в луже крови.

Я зажмурилась, солёные слёзы жгли щёки, а желудок бешено сжимался. Сердце разрывалось так явственно, что я боялась – вот–вот истеку кровью рядом с этими телами.

Тобиас

Всё тело облепил липкий пот. Солёная капля скатилась по груди, затекла меж кубиков пресса и замерла у края трусов. Я впился пальцами в тёмные волосы, мокрые пряди липли к пальцам.

Чёрт, опять?

Гнев пожирал мои кошмары, как помоечная крыса, вынюхивая крохи страха. Не то чтобы гнев был мне не знаком, но каждое утро я просыпался от нового ужаса, будто ребёнок, трепещущий перед чудовищами под кроватью. Это невыносимо раздражало.

Будто я не знал монстров. Большинство бы сказало: я сам такой.

Моё детство прошло в загадочном подземном инкубаторе. Меня избивали мужики, перед которыми детские кошмары Хэллоуина – невинные сказки. Меня морили голодом, промывали мозги, хотя я ненавижу в этом признаваться. И вот он я: мне восемнадцать лет, а я ворочаюсь в потной постели, накрытый кошмарами, как покрывалом.

– Блять, – пробормотал я, поднимаясь на кровати. Окинул взглядом новую комнату в школе Святой Марии: никаких эмоций, кроме мысли, что я теперь ближе к Джемме, моей сестре–близнецу. Она в соседнем крыле, и физически мы не были так близки годами. При мысли о ней в груди что–то ёкнуло.

Джорни тоже здесь. С ней... легче. Последние полгода в Ковене – психушке под землей – мы вместе продумывали побег из той дыры.

Джорни была пациенткой, её заточили из–за ложных обвинений. Я – узник нижнего этажа, того, что скрыт от всех. Не по своей воле. Я все еще горел той же яростью. Мы  выбрались живыми, но сказать, что еще и невредимыми – это очень наглая ложь.

Я поймал в зеркале своё отражение. Челюсть свело, когда вертел галстук в руках: его вчера учил меня завязывать отец, директор Эллисон.

Тейт – отец, о котором я мечтал. Но теперь в каждом разговоре с ним только мучительная нерешительность.

Кто вообще такой Тейт Эллисон?

Блять, да кто вообще я?

Горько смотреть в зеркало: даже в престижной форме, с галстуком, маскирующем мою гниль. Все здешние парни носят тайны и грехи под отглаженными пиджаками. Я впишусь идеально.

Последние годы выкручивали мои мысли, как мокрую тряпку, давая им кануть в небытие. Сестра тревожится. Отец сомневается. Девчонки в школе видят сломленного плохого мальчика со шрамом на брови – их это заводит.

А я?

Я вижу лишь пустоту.

Пустоту в обличье чудовища.

Коридор встречает тишиной. От вида алой дорожки под ногами сжимается желудок: она точно цвет запёкшейся крови, который я вечно вижу на своих ладонях, стоит только закрыть глаза.

Красный. Красный. Красный.

Времена, когда кетчуп был просто соусом, канули в Лету.

Женское крыло оглушало гамом: сплетни, визгливые вскрики. Шипение лака для волос резало слух, пока я спускался по лестнице, сохраняя бесстрастное лицо и развязную походку.

– Как дела? – кивнул Шайнеру на бегу.

Парень явно был на верхушке в школьной иерархии. Власть над кучкой ботаников, помешанных на сплетнях, что носятся по коридорам пыльным вихрем, – казалась жалкой. Но мне ли судить? Не запри меня в подвале, не промой мозги, заставляя пресмыкаться перед "хозяевами"... Может, и я бы был таким же фальшивым щенком.

Шайнер промчался мимо, направляясь к девчонке в мини–юбке. Длинные ноги на миг приковали взгляд... Но она не та.