Его руки обхватили моё лицо, он стянул меня на пол и усадил к себе на колени.

– Поверь мне, когда говорю: я защищу тебя, Джем. Пожалуйста. Что он задумал? Если ты убегаешь не от того, что уже было, то от чего?

Скажи ему. Я хотела сказать. Его крепкие руки вокруг создавали мир, где Ричарда не существовало. Ничего не существовало, кроме тёплого дыхания Исайи на моей шее.

– Джемма... – его голос звучал где–то далеко, и я испугалась, что проваливаюсь в прошлое. – Он насиловал тебя?

Даже мой голос казался чужим:

– Я... не знаю. Нет. Кажется, нет. Однажды, после исчезновения Тобиаса... я проснулась, а он стоял надо мной, но...

Тело Исайи напряглось, воспоминание всплывало. Я резко оборвала его, вцепившись в его рубашку.

– Боже, ты дрожишь, как лист. Всё в порядке. Не говори больше ничего. Всё в порядке.

Его нежные прикосновения и тёплое шиканье в ухо не помешали мне прорваться сквозь нарастающие стены страха.

– Но он сделает это, – вырвалось у меня, мурашки побежали по рукам. – Он изнасилует меня. Поэтому я не могу сказать тебе, куда уйду. Я не могу рисковать, Исайя.

Я поднялась и посмотрела ему прямо в глаза:

– Он заставил исчезнуть Тобиаса. Заставит исчезнуть и тебя, если решит, что ты угроза. Если поймёт, что заберёшь меня у него.

Голубые глаза Исайи потемнели от ярости. Гнев исказил его черты, когда он прошипел:

– Я заберу тебя у него.

Ладони вспотели, мир рухнул разом. Слёзы хлынули по щекам, я замотала головой. Исайя тревожно всмотрелся в меня, прижал ладонь к моей груди.

– Эй, успокойся. Твое сердце выскакивает из груди. Джем, чёрт возьми, посмотри на меня.

Из горла вырвался рыдающий звук – и всё поглотила тьма.

***

Три месяца назад. 14 сентября. 15:53.

Рюкзак за спиной казался почти невесомым, а ремни я сжимала в потных ладонях. Внутри лежало лишь несколько вещей: пара сменной одежды, старый дневник и потрёпанная фотография меня, Тобиаса и мамы. Кабинет Ричарда был не заперт – он явно выбежал, едва получив звонок из школы.

Я не могла поверить, что так легкомысленно оставила свои рисунки на виду. И теперь не собиралась ждать, чтобы узнать, как «дядя» отреагирует на обвинения, которые за ними последуют. Я слышала, как он убеждал директора, что я психически нестабильна. Что всё выдумала. Что каждая строчка в том дневнике – плод больного воображения.

Он был искусным лжецом и ещё лучшим манипулятором. Теперь я это понимала. Именно поэтому бежала.

Пол скрипнул под ногой, когда я переступила порог, вглядываясь в детали в поисках хоть какой–то зацепки. Времени на обыск было мало, но я не могла уйти, не попытавшись найти следы, ведущие к Тобиасу. Всё должно быть в его компьютере – единственной вещи, которую он охранял пуще всего. С тех пор как в прошлый раз застал меня здесь, он не расставался с ним ни на секунду.

Я сглотнула ком страха, игнорируя тиканье воображаемых часов в голове. Капля пота скатилась по виску, когда я села в его кресло и нажала кнопку. Слава всем богам, что пароль не был установлен. Сердце колотилось так сильно, что причиняло боль, пока я лихорадочно листала папки. Здесь должно было что–то быть. Должно.

Папок оказалось сотни, и я сомневалась, что успею проверить все. Время истекало. Каждая секунда увеличивала шанс, что его машина появится у дома – и тогда мне конец. Меня закуют в подвале, и кто знает, надолго ли. Я не хотела узнавать, что последует дальше. Сердце замерло, когда среди файлов мелькнула одна папка.

Она была названа датой.

Моего дня рождения. Дня рождения Тобиаса.

6 декабря.

Палец дрожал над клавиатурой. Я зажмурилась, глубоко вдохнула и открыла её, стараясь читать быстрее.

Возможно, это был просто очередной рабочий файл. Но кто–то когда–то сказал, что не верит в совпадения – и я теперь тоже.

Когда папка открылась, дыхание перехватило.

Внутри не было ни одного документа. Только миниатюры фотографий.

Сотни.

И на всех – я.

Я моргнула, листая их, и ощутила во рту привкус желчи.

Некоторые были сделаны, пока я спала – все за последние год–два. Они шли в хронологическом порядке: волосы становились длиннее, грудь – округлее, детская пухлость щёк уступала место чётким линиям. Но когда я долистала до снимков из подвала, воздух снова застрял в горле. Моё обнажённое тело съёжилось на грязном полу, запястья сдавлены цепями. Я не помнила, когда он их сделал – но по выражению моего лица я была без сознания.

Одинокая слеза упала на стол, и я едва сдержала порыв схватить ноутбук и швырнуть его об пол. Разнести вдребезги. Уничтожить каждый снимок.

Я понимала, зачем они ему.

Я не замечала признаков его одержимости, пока не ушла тётя. Пока Тобиас однажды в кромешной тьме не прошептал, что происходящее в нашем доме – ненормально. Тогда я начала видеть вещи иначе.

Ричард не заботился обо мне, как должен был.

Всё наше воспитание было неправильным. Чудовищно неправильным.

Ложь, которой меня кормили. Наказания. Моральные кодексы и правила – всего лишь инструменты контроля. Способы сделать меня своей.

Страх, похороненный глубоко в груди, начал закипать. Я была в шаге от того, чтобы захлопнуть ноутбук и сбежать, но в углу папки маячил одинокий файл, умоляющий быть открытым. Любопытство исходило от иррациональной части меня, жаждавшей ещё большего ужаса, и я позволила ей заткнуть голос разума, кричавший «Беги. Пока не поздно.»

Когда файл открылся, перед глазами предстала таблица с датами, уходящими далеко в следующий год. Первой стояла дата нашего с Тобиасом дня рождения. Рядом подпись: «Джемма достигает совершеннолетия».

Тошнотворное чувство скрутило живот, когда я медленно поднялась. Инстинкты «бей или беги» схлестнулись внутри, пока я читала дальнейшие планы:

7 декабря: отозвать из школы.

9 декабря: встреча с доктором Бинком (принести фото Эмили для образца).

15 декабря: первая операция – нос.

Пульс бешено колотился, пока я пыталась осознать написанное. Зачем мне операция на нос? Почему нужно фото мамы? Я не понимала.

Пока обрывки воспоминаний не обрушились лавиной – те, что я годами подавляла.

Слова, которые шептал «дядя», наказывая меня.

Имя, которым называл, проводя пальцем по моей обнажённой спине, с хриплым голосом и ширинкой, выдающей возбуждение: – Эмили. Ты станешь моей Эмили. Я не позволю тебе принимать решения, как твоя мать. Не позволю нарушать правила, как она. Ты будешь моей и ты справишься лучше.

Он превращал меня в свою больную версию моей матери. Глухой стон вырвался из горла, когда я продолжила читать. Остальные операции. Отдельные пометки к каждой дате. Он даже собирался вставить мне цветные линзы.

Офтальмолог: голубые линзы цвета неба.

Он хотел заменить мои ярко–зелёные глаза – на оттенок, который был у мамы и Тобиаса. Инстинкт бегства победил, когда я увидела последнюю дату в таблице. Подпись: «Свадьба». 

Я захлопнула ноутбук. Всё встало на свои места. Ричард планировал оставить меня себе навсегда. Его намерения простирались куда дальше, чем просто поглаживания спины, пока я закована в подвале.

Он хотел, чтобы я перестала нарушать правила, боялась его и его наказаний – и покорно выполняла всё, что он потребует. Он хотел превратить меня в свою версию матери… а затем жениться на мне.

Видеозаписи, найденные несколько месяцев назад, подтверждали: у них с матерью были сексуальные отношения. Но я помнила, как всё рухнуло. Как она захотела уехать с нами, с Тобиасом. Как больше не позволяла ему прикасаться к себе. А вскоре – исчезла. И он стал совсем другим человеком.