Воспоминания Жаботинского сохранили живое описание местности и невероятных мытарств батальона: "Кто охоч до красоты трагической, красоты разрушения и вечной смерти, тому есть тут чем налюбоваться досыта. Те же серовато-белые холмы со всех сторон; состава почвы я не знаю, но при виде их невольно приходят в голову аптекарские слова: хлор, щелок, селитра; или еще вспоминается жена библейского Лота и нерукотворный памятник ее где-то по ту сторону Мертвого моря. Если взобраться на эти холмы и обернуться на юго-запад, развертывается сцена первозданных катастроф земной коры: яростно-исковерканные, словно палачом выкрученные утесы — и желтая оголтелая степь без травы, где гонятся друг за дружкой поминутные смерчи из песка и пыли, вершиною с пол-Эйфелевой башни.
Тут и стояли наши палатки по склонам справа и слева от соленого ручья. Времяпрепровождение наше тоже описано в той же самой песне у Данте: "Я увидел большие стада обнаженных теней; одни навзничь лежали на земле, другие сидели скорчившись, третьи беспрерывно слонялись". А каждые вечер с севера ложбины к югу брели вереницы верблюдов, десять, пятнадцать, иногда двадцать; верблюды ступали мягкой, высокомерной походкой, покачивая каждый по две койки с обеих сторон: это везли на врачебный пункт наших товарищей, заболевших малярией. Батальон наш пришел в Меллаху в составе 800 человек, к началу наступления осталось около 500, но после победы вернулись на отдых полтораста и из 30 офицеров половина: убитых и раненых было мало (вообще последняя победа на этом фронте обошлась в смысле человеческих жизней дешево) — косила только малярия; человек сорок из ее жертв так и не поднялись, и теперь они спят на военном кладбище в Иерусалиме, на горе Елеонской, под знаком шестиконечной звезды. Турецкие пушки досаждали нам не реже двух раз в неделю, но вреда не причиняли. В середине сентября к нам присоединились две роты "американцев" под командой полковника Марголина: они стояли к западу от нас, на речке Ауджа, и там их ежедневно, но тоже безуспешно, тревожила большая австрийская пушка с хребтов Галаада за Иорданом, которую англичане ласково называли Джерико-Джэн — Анюта иерихонская. Зато тяжела была здесь ночная работа патрулей.
Иорданская долина в этом месте представляет углубление двухэтажное. Представьте себе улицу, по сторонам ее — высокие стены, а посредине — продольную канаву такой же глубины. "Улица" — это и есть самая долина, в Библии именуемая Киккар, шириною верст в двадцать от подошвы Иудейских гор до гор Галаадских. "Улица", конечно, сама загромождена холмами и провалами, подобно нашей Меллахе. Но чтобы добраться к Иордану, надо еще спуститься в "канаву" глубиной в сто или больше метров — там вторая долина, густо заросшая чем хотите, от пальмы до чертополоха, и в этом тайнике и течет сама речка. Турки еще занимали не только оба берега реки, но и все подходы к "канаве"[469].
Более того, на ответственной позиции в британской линии фронта батальон мог полагаться только на самого себя. И это в районе, где после разбега к востоку от Средиземного моря она резко поворачивала на юг напротив реки Иордан. Ключевая позиция, любимое место для атак врага, позиция, как ее описывал Паттерсон, "по чести и опасности службы — самый незащищенный участок фронта, который только можно себе представить".
Более того, у них практически не было артиллерийского прикрытия. Все большие пушки Алленби сосредоточил в западном секторе к северу от Яффы, где он планировал массированное наступление. Тем временем разведка сообщила, что за рекой разместились семьдесят турецких пушек.
Это означало, что батальону предстояло удерживать самые слабые и опасные в британской линии обороны позиции в самый тяжелый летний зной и в самый ответственный период военных действий. Жаботинский не жаловался — во всем этом было нечто положительное.
Комендант Леви-Бланчини, офицер с большим опытом, которого итальянское правительство назначило своим представителем в Сионистской кампании заметил: "При всем моем уважении к еврейскому батальону и к Алленби, я не отправил бы солдат со всего лишь трехмесячным опытом службы в подобное место; он о ваших людях, должно быть, высокого мнения".
Так же утешал Паттерсон своих ворчавших подопечных: "Какая вера в еврейских солдат!" — восклицал он.
Жаботинский верил, что в тот период мнение Алленби о батальоне было первоклассным.
"Наши патрули забирались далеко и приносили ценные сведения о расположении турецкого фронта; за одну из этих экспедиций лейтенант Абрахамс, начальник нашей разведки, получил даже благодарность из штаба; даже процент заболеваний малярией (конечно, до прихода на Меллаху) был у нас меньше обычного — подтверждение той теории, что евреи, несмотря ни на что, все еще здоровое племя с упрямой кровью; а может, и отголосок другого нашего качества — у нас не было пьяных! Много зато было у нас — пленных. Говорят, никакой другой батальон не "притягивал" такого количества турецких перебежчиков. В чем дело, не знаю. Было у нас предание, будто во время одной из патрульных перестрелок капрал Израэль из Александрии вдруг закричал во все горло по-турецки: "Приходите к нам сдаваться — накормим!" и будто отсюда пошел у голодных турок говор о том, что в нашем батальоне пленным дают "по жестянке буллибиф на каждого" и даже говорят с ними по-ихнему. Возможно: одно и несомненно — турки давно недоедали"[470].
Что касается полковника, у него не хватало похвальных слов для "великолепного духа, с которым наши люди встретили свой долг при этом заброженном истязании нервов". Он писал: "Весь день их пригревает немилосердное солнце, их единственное укрытие — тонкий слой бавуачной парусины; ночи удушающие. Пот струится из всех пор даже в бездействии. Мухи и комары лишают сна, поскольку наши комариные сетки порвались и стали бесполезными, а заменить их было нечем.
Перед наступлением темноты все, за исключением патруля и разведывательной группы, маршировали с полной выкладкой и отправлялись на свой пост в траншеях. Здесь проводились безразмерные ночи. На рассвете люди маршировали обратно, к своим неудобным бивуакам, урвать хоть какой-то отдых перед отправкой снова на работу по закреплению редутов и углублению траншей.
Вода отпускалась только в чрезвычайно ограниченных количествах; каждую каплю приходилось нести четыре-пять миль из реки Айджи. Все вокруг покрывала застойная пыль, так что можно представить, с каким аппетитом съедалась пища в этих обстоятельствах; каждая ложка была полна песка и гравия"[471].
Накануне приезда в Иорданскую долину с Жаботинского было провидчески снято гнетущее беспокойство. Операция Эри прошла успешно. Он отреагировал полный радости и гордости.
"Слава Богу, — писал он Анне, — и слава тебе. Ты столп стали, драпированный в шелка. Обожаю и сталь, и шелк".
И правда, Анне приходилось постоянно черпать силы в силе своего характера. Дальнейших операций не требовалось, но Эри все еще не мог говорить нормально. Герцлия Розов, часто молодой девушкой навещавшая дом Жаботинских в Лондоне, говорила автору этой книги, что г-жа Жаботинская часами сидела с Эри, терпеливо повторяя слог за слогом. Наконец, через три года Эри прошел курс речевой терапии с немецким профессором и вырос в выразительного оратора.
19 сентября генерал Чейтор отдал Паттерсону приказ наступать. 38-му вместе с двумя подразделениями 39-го под командованием Марголина предстояло сформировать часть, названную Паттерсоновской колонной. Их задачей в наступлении был захват Умм-Эс-Шертской переправы через Иордан. Переправа находилась около двух миль к востоку от линии батальона на Меллахе, ее хорошо защищали траншеи, колючая проволока и укрепления на подступах к Иордану. Захват переправы был необходимым условием продвижения в Трансиорданию. Тогда, в преддверии развернутого сражения, Жаботинский написал Анне письмо, которое предстояло доставить друзьям Израилю Розову и Шломо Салтману в случае его гибели: "Я не знаю, как пишутся такие письма. Перед тобой и Эри я чувствую себя очень виноватым. Может быть, более благородно с моей стороны было бы оставаться в Яффе, как меня и просили. Но не могу позабыть твою фразу, возможно, тобой и забытую. Ты мне сказала в Лондоне: "я так рада, что ты не трус". Есть в этих словах нечто сильнее нас. Клянусь тебе, что то, что думают люди, мне безразлично, но мысль о том, что ты или Эри можете сказать обо мне что-нибудь уничижительное, решает для меня эту проблему.
