После войны члены британской военной верхушки во главе с генералом Алленби рассыпались в похвалах в адрес Аронсона. Генерал Гриббон утверждал, что его совет спас еще 30–40 тысяч британских солдат. Всего за несколько недель до наступления турецких войск раскрыли существование НИЛИ.

Впоследствии двое его членов, Иосиф Пишанский и Нахман Белкинд, были публично казнены через повешение в Дамаске. Младшая сестра Аронсона Сара принявшая руководство организацией в отсутствие Аронсона, была схвачена турецкими властями и подвергнута жестоким пыткам. Она покончила жизнь самоубийством, чтобы не сломиться под пытками.

Находясь в Плимуте в стадии подготовки к прибытию в Палестину, чтобы присоединиться к битве за ее освобождение, первый Иудейский полк был своевременным символом самосознания евреев как народа.

Для Жаботинского это были дни, полные работы. Он много работал в компании по вербовке вместе с полковником Джоном Вуканом, новым главой отдела пропаганды по подготовке агитационных материалов. Разделяя беспокойство Вейцмана в заключительный период переговоров о декларации, он волновался и по поводу медленного темпа мобилизации. Настроение светлело от суеты на вербовочном пункте, от деятельности Комитета помощи Еврейскому легиону, организованного госпожой Вейцман и госпожой Паттерсон. Призыв полковника был встречен с энтузиазмом, к ним присоединились и жены ведущих сионистских деятелей.

Все они, писал Жаботинский, проводили на пункте дни и ночи, готовя и стирая для добровольцев. В своих мемуарах Вера Вейцман с гордостью вспоминает, что была подавальщицей у них в столовой.

Ему доставил удовольствие один из вербовочных успехов. В лондонском госпитале он встретился с Элиэзером Марголиным, лейтенантом Австралийской армии, навестившим в свое время в бараках Габбари беженцев из Палестины. Жаботинский писал о нем: "Семья переселилась туда еще в колонии Реховот. Мальчик выдвинулся и как колонист, и как удалец. "Сидит на коне, как бедуин, и стреляет, как англичанин", — говорили о нем окрестные арабы. После кризиса 90-х годов он уехал в Австралию, долго там скитался, кажется, и пахал, и копал, пока не осел где-то в городе и занялся официальными делами. В то же время он записался в австралийскую территориальную милицию. Когда началась война, он уже был у них поручиком. Несколько месяцев он провел в Египте, потом попал во Францию и там, в траншеях, дослужился до майорского чина и должности помощника батальонного командира. Крупный, широкоплечий человек, молчаливый, солдат с головы до ног, у себя в батальоне и царь, и отец, и брат для своих boys; притом изумительный хозяин и организатор"[414].

Жаботинский давно считал его кандидатом в командование легионом. Теперь он призвал его подать на перевод. Первой реакцией Марголина был страх перед евреями: "Придется слишком много разговаривать". Но Жаботинский его убедил. Макреди помог ему перевестись в Британскую армию (где платили меньше), и он принял командование как лейтенант-полковник второго батальона легиона: (39-й Королевских стрелков).

Как только была опубликована Декларация Бальфура, Жаботинский связался с Грэхемом, который уже с их первой встречи в Каире в 1914 году был героем длиннейшей серии неутомимых усилий в поддержку дела сионизма. Жаботинский выразил свою признательность за эти усилия. Он описал Грэхема как "старого друга сионистского дела, сделавшего все возможное, помогая доктору Вейцману добиться Декларации Бальфура и мне — Еврейского легиона.

Грэхем в ответ благодарил его за письмо. Он писал: "Я сердечно поздравляю Вас с важным шагом в реализации еврейских чаяний. Дело евреев неразрывно теперь связано с делом союзников и должно победить или пасть вместе с ним. Я надеюсь, что Вам и в дальнейшем будет вверена возможность приложить Вашу жизнь и способности, проявленные в вопросе о Еврейском легионе и подобных этому вопросах"[415].

Грэхем уже предпринял шаги для предоставления Жаботинскому этой возможности. Но, не желая терять ни минуты по использованию преимуществ, предоставленных просионистской декларацией, он уже 2 ноября созвал совещание с Вайцманом, Соколовым и Аронсоном, прибывшим за несколько дней до этого из Египта.

Как он писал главе иностранного отдела лорду Хардингу, его объектом было "обсудить лучшие пути по использованию с наибольшей политической выгодой новой ситуации, сложившейся по предоставленной Декларации Его Величества о симпатиях к еврейским чаяниям в Палестине. Сами сионистские лидеры готовы действовать и послать представителей в Россию, Америку, Египет и т. п. на работу по просоюзнической и, в частности, пробританской, кампании среди евреев. Чем скорее они начнут это делать, тем лучше".

На этой встрече было решено, что Аронсон, как эксперт по положению в Палестине, поедет в Соединенные Штаты, в то время как Соколов, Членов и Жаботинский немедленно отбудут в Россию, чтобы начать пропаганду.

"У меня нет большой уверенности, — писал Грэхем, — в способностях первых двух джентльменов, хоть они и пользуются в России авторитетом в силу своей позиции. Г-н Жаботинский же, с другой стороны, как раз абсолютно необходим. Он тот энтузиаст, которому формирование Еврейского легиона в Британской армии обязано своим осуществлением, — он провел его в жизнь невзирая на сильную оппозицию. Он занимает выдающееся положение в русской журналистике и пользуется широкой известностью как замечательный оратор"[416].

Бальфур одобрил этот меморандум и ознакомил с ним членов кабинета. Лорд Хардинг, хоть и сокрушаясь, что "столько времени упущено", выразил надежду, что к весне ситуация в России еще может исправиться. Но было поздно. Никто не подозревал, какой урон нанесет союзникам Октябрьская революция.

Воззвание о помощи, направленное в Лондон 26 ноября британским помощником военного атташе в России генералом Бартером, в этом отношении очень красноречиво.

Он отчаянно искал способы предотвратить заключение сепаратного мира между большевиками и Германией.

"Есть ли возможность у союзников дать какое-либо обещание, что в случае победной войны Палестина будет отдана евреям? Подобное обещание окажет большое влияние здесь, поскольку еврейское влияние велико и тяга к Святой земле и отдельному национальному существованию значительно сильнее, чем даже в Англии"[417].

Одновременно с этой телеграммой до Англии начали доходить слухи о потрясающем эмоциональном взрыве евреев России в ответ на весть о Декларации Бальфура. Из-за перебоев в средствах сообщения эта новость дошла до них только 29 ноября, и считанные часы спустя 150.000 тысяч евреев выплеснулись на улицы Одессы в грандиозной демонстрации. Будто изливая накопленные столетиями горести, они прошагали к британскому консульству с приветствиями и пением "а-Тиквы" и "Боже, храни короля"!

Аналогичные демонстрации прошли в Петрограде, Москве и других городах.

Сила этого изъявления чувств только посыпала солью раны сионистов и их сторонников в Иностранном отделе. Грэхем сожалеет, что декларация не была принята на четыре месяца раньше, а Хардинг замечает, что это могло бы все изменить.

Мнение было справедливым.

Если бы правительство прислушалось летом к горячим, поистине отчаянным призывам Жаботинского и Вейцмана и поддержало Грэхема, Эмера и других за декларацию, позволявшую поднять флаг союзников в России и в Америке и мобилизовать еврейские силы, ход войны мог бы быть изменен.

Толчок к сепаратному миру во время правления, подверженного влияниям правительства Керенского, был бы ослаблен. Жаботинский отправился бы в Россию и, вооруженный авторитетом британского правительства, сумел бы мобилизовать свой ораторский и политический талант на то, чтобы волны энтузиазма перешли в военное и политическое движение за войну до победы.