На следующей неделе на заседании совета Английской сионистской федерации было внесено предложение о выговоре Вейцману и Соколову. И хотя предложение забаллотировали значительным большинством, Вейцман заявил, что больше этого не потерпит. На следующий день, 17 августа, он известил Соколова об уходе и с поста президента Английской сионистской федерации, и из Политического комитета[407].

Пытаясь примирить Вейцмана, Соколов уговаривал Толковского отвести его вопросы. Толковский согласился, но при условии, что Вейцман и Соколов объявят нейтралитет по вопросу о легионе[408].

По мнению Толковского, это было разумным предложением, поскольку Сионистская организация соблюдала нейтралитет, — и он написал о своем предложении в дружеских тонах Вейцману. Вейцман, тронутый его примирительным тоном, ответил, что это вопроса не решает, что проблема укоренена в значительно большем. В нескольких насыщенных фразах он осветил трагическую правду, открывшуюся ему и Жаботинскому относительно ведущих сионистских деятелей: неспособность большинства в его поколении (и в особенности Лондонской группы) оценить реальность и воспользоваться возможностью, предоставленной историческим моментом.

"Поверьте, дорогой друг, — писал он, — что Еврейский легион — всего лишь частный пример, иллюстрирующий умственное и духовное состояние наших сионистов и всего народа, не готового еще поддержать величайшую битву, которая будет необходима для создания еврейской политической единицы.

Для нас война пришла слишком рано"[409].

На заседании Политического кабинета спустя неделю Толковский предложил резолюцию о нейтралитете, но объяснил, что нет нужды в ее публикации. Он просто пожелал, чтобы в протоколах комитета была подробная резолюция.

Вейцман поддержал это предложение. Было решено, что он и Толковский напишут текст. Основное положение в нем гласило: "Сионистская организация как таковая не отождествляется с проектом по созданию легиона и не участвует в пропаганде против или за его создание".

И тут разразилась гроза.

С одной стороны — Ахад ха-’Ам, с другой — Кауэн потребовали, чтобы комитет впервые поставил вопрос о легионе на повестку дня. Ахад ха-'Ам, тем не менее, добавил, что выступает за опубликование резолюции, а не только за ее проведение через комитет.

Вейцман отреагировал взрывом гнева: его коллеги впервые оценили, насколько легион был важен в его политической стратегии и планах.

"Подобное публичное заявление, — объявил он, — разрушит всю мою работу. И если это произойдет, нет смысла в моем членстве в этом комитете".

Он также отказался участвовать в дебатах, запланированных комитетом, тем же вечером снова отправил письмо о своей отставке как президента Английской сионистской федерации и сообщил Соколову о выходе из состава комитета по политическим делам.

Его позиция была очень ясна. Ахад ха-'Ам в тот же вечер также отправил письмо Вейцману. Он обвинил Вейцмана в нарушении обещания информировать комитет о любом политическом шаге, который собирался предпринимать. Но, добавил он, если, как заявил Вейцман, он "опирался" на предложение о легионе и не был готов к обсуждению этого вопроса, поскольку легион играл важное значение в его переговорах с правительством, это меняло дело — поскольку никто не желал разрушить его усилия. Возможно, что эти заверения Ахад ха-'Ама помогли Вейцману в его дилемме. Три дня спустя он объявил, что отложит отставку, пока не будет принята британская декларация[410].

Проектируемое обсуждение достоинств легиона не состоялось — повидимому, по ошибке Соколова. Соколов заявил комитету 11 сентября, что, по всей видимости, план легиона отменен[411].

Возможно, он попросту выдал желаемое за действительное, но, скорее всего, эта "ошибка" была намеренной — способ отложить, а может быть, и вообще избежать возобновления недостойного спора с Вейцманом.

Атаки Ахад ха-'Ама проистекали из известной его осмотрительности и скептицизма, проявлявшихся им по любому поводу. Но в данном случае им двигало и личное раздражение. Ему было уже за шестьдесят, и он был полон сознания своего старшинства и литературной славы. Вейцман, младше его почти на двадцать лет, видел в нем ментора, значительно повлиявшего на его мышление. В свой лондонский период он часто навещал его и осведомлял о прогрессе в своей работе.

То, что Вейцман не раскрыл своего активного участия в борьбе Жаботинского за легион, очень задело Ахад 'а Ама: он был твердым противником отдельного еврейского участия в войне, он недолюбливал Жаботинского; и как раз здесь пролегала область, в которой Вейцман не только пренебрег его советом, но и стал последователем именно Жаботинского, которого знал по Одессе как блестящего, но и соответствующе уважительного молодого человека.

По-видимому, Жаботинский относился к Ахад ха-'Аму тоже с антипатией. Однажды в случайной беседе с Толковским Жаботинский разразился неожиданной критикой Ахад ха-'Ама не как писателя, давно не писавшего свои эссе, когда-то хорошие для определенного периода, но отжившие свое. Он говорил об Ашере Гинзбурге — человеке. "Он для меня непереносим, — сказал Жаботинский, — я ненавижу его… Он холоден, абсолютно лишен тепла и энтузиазма… Он занят исключительно критикой, и его критика целиком негативна"[412].

Вейцман настойчиво оказывал давление в интересах положительной резолюции и быстрого решения. Его начинание было поддержано Грэмом, добавившим к вопросу еще одно измерение. По поводу необходимости быстрого решения он обратил внимание Бальфура на пропаганду в Германии и на сообщения о шагах германского правительства в направлении собственной просионистской декларации. Он также привлек внимание к широко распространенным в Великобритании симпатиям к сионистскому движению.

Триста еврейских организаций приняли резолюцию в поддержку еврейского государства в Палестине, представив веское опровержение претензий Монтэгю и компании.

Результаты были ничтожны. В текст внесли только мелкие поправки, как, например, "еврейская раса" была заменена на "еврейский народ". Самое важное требование Вейцмана, чтобы "установление" было заменено на "восстановление", удовлетворено не было.

После совещания 4 октября Вейцман со дня на день ждал приглашения выступить перед кабинетом. Но его ожидания не оправдались. 31 октября он снова с беспокойством ожидал результатов обсуждения вблизи комнаты заседаний Военного кабинета, пока не вышел возбужденный Марк Сайкс и не объявил: "Это мальчик". Так британское правительство приняло окончательный текст письма, высланного на следующий день лорду Ротшильду — Декларацию Бальфура. Ретроспективно целый ряд обстоятельств в начале ноября 1917 года предвещал зарождение новой эры в истории еврейского народа и его национального очага.

Декларация Бальфура стала провозвестником официальной международной симпатии и поддержки обновления еврейской национальной независимости спустя 19 столетий. В Палестине в день, когда Военный кабинет принял решение, генерал Алленби начал наступление, через тридцать девять дней принесшее освобождение Иерусалима. Теперь же он прорвал блокаду Газы, длившуюся 6 месяцев, благодаря новой стратегии — атаковать Беэр-Шеву в обход Газы. План был задуман Аароном Аронсоном, и его воплощение, восхитившее, учитывая степень риска, весь военный мир, стало возможным благодаря отличной информации, переданной Алленби самим Аронсоном и из турецкого тыла героической организацией НИЛИ, созданной Аронсоном[413].