К этому и призывали некоторые из молодых в составе комитета, особенно Гарри Сакер. Соколов недооценивал, что такой текст всегда позволит выработку компромисса, и настойчиво предостерегал: "Запросив слишком много, можно и ничего не получить", — забывая, что на этом этапе англичане были заинтересованы в декларации не меньше, чем сионисты.

Наконец, короткий в общих чертах текст был представлен лордом Ротшильдом 18 июля 1917 года правительству:

1. Правительство Его Величества согласно с принципом, что национальный очаг для евреев должен быть создан в Палестине.

2. Правительство Его Величества постарается сделать все от него зависящее для достижения этой цели и будет консультироваться с Сионистской организацией в отношении шагов, которые необходимо будет предпринять.

Министерство иностранных дел дало ответ без промедлений — и оно поддержало проект сионистов. Текст ответа даже изменил формулировку к лучшему, используя выражение "восстановить", а не "создать".

Его текст гласил:

"В ответ на письмо от 18 июля, я счастлив, что располагаю возможностью сообщить: правительство Его Величества принимает положение, что Палестина должна быть воссоздана в качестве национального очага для еврейского народа.

Правительство Его Величества обязуется сделать все, что в его силах, для достижения этой цели и готово рассмотреть любые соображения по этому вопросу, которые Сионистская организация пожелает подготовить для представления".

Письмо должно было быть подписано Бальфуром[395].

Этот текст, представленный на рассмотрение Военному кабинету 3 сентября, ужаснул Монтегю. И хотя кабинет не принял его требование отклонить эту резолюцию, ему пошли навстречу — не только отсрочив принятие решения, но и сформировав группу по исправлению текста. В члены группы вошли лорд Милнер и Эмери, но было очевидно, что ее задачей, тем не менее, будет ослабление текста. Решение было чревато самыми тяжелыми последствиями для будущего сионизма.

12 сентября армейский совет опубликовал новое постановление, по существу ставшее поправкой к постановлению от 27 июля.

Батальонам надлежало формироваться из евреев — граждан дружественных государств; евреи — уроженцы Великобритании имели право подать прошение на зачисление в эти батальоны.

Они, тем не менее, могли быть зачислены в другие части, хотя "будет сделано все возможное", чтобы этого не происходило. Эти батальоны планировалось подсоединить к Королевским стрелкам, и первый из них уже в процессе формирования в Плимуте должен стать 38-м батальоном Королевских стрелков.

Одновременно с Монтегю, воевавшим в кабинете против просионистской декларации, его коллеги повели войну с призывной кампанией, которую Жаботинский и Паттерсон организовали через Военное министерство.

Бейлин и Пинский, помогавшие год назад Гроссману с недолговечной "Идишской трибуной", составили брошюру о целях легиона. Поскольку в соответствии с уставом будущие солдаты имели право служить либо в британской, либо в русской армии, брошюра представляла службу в русской армии как не отличающуюся комфортом. Брошюру издали за счет вербовочного отдела, выдавшего Жаботинскому адреса 35 тысяч постоянных резидентов, еще не зарегистрировавшихся. Среди них Жаботинский обнаружил и собственное имя. Ему было выдано 10 чиновников и 35 тысяч конвертов на почтовые нужды.

Всего лишь по истечению 24 часов после совещания лорда Дерби с ассимиляторами Жаботинского вызвали в офис генерал-адъютанта сэра Невилла Макриди. По пребытии в офис Жаботинский обнаружил там Паттерсона.

Впоследствии он комически описал происходившее.

Макриди подал ему толстый конверт и спросил, знакомо ли его содержание Жаботинскому. Жаботинский посмотрел первую строчку.

"Первые строки, сэр, — сказал я, — похожи на брошюру на идише, которую мы разослали иностранцам, подлежащим воинской повинности; перевод скверный, сэр.

— А я слышал, что русское посольство глубоко возмущено, — заявил он, — брошюра полна резких выпадов против русской армии.

— Значит, сэр, перевод не только скверный, а хуже. В оригинале таких выпадов нет. А посла Набокова я видел третьего дня, говорил с ним как раз о моей пропаганде, и он даже не заикнулся об этой брошюре. Не угодно ли вам, сэр, вызвать его сейчас же? Телефон: Виктория, номер такой-то.

Он начал сердиться.

— Кто вам, сержант, разрешил рассылать эту брошюру в официальных конвертах?

Мне следовало бы разинуть рот от изумления; помню, что от этого я воздержался, но боюсь, что глаза вытаращил. Что ответить на такой вопрос?

Департамент, ему самому подчиненный, выдает мне список адресов, который считается государственной тайной, печатает за свой счет мою брошюру, дает мне 35.000 официальных конвертов, дает мне взвод переписчиков — и после всего этого он, хозяин Военного министерства, спрашивает у меня, сержанта на капральском жалованье, кто это разрешил. Это уже не "руссише виртшафт", а совсем чепуха какая-то. Неужели может у них любой унтер, да еще приезжий, рассесться в любой комнате из дворцов Уайтхолла и распоряжаться, приказывать, запрещать, может быть, даже отдать приказ, чтобы кончили войну? Счастье для них, что я "милитарист".

Но сэр Невилл Макриди оказался все-таки умницей, не лишенным чувства юмора: так как я не имел права расхохотаться ему в лицо, то расхохотался он сам и обратился к Паттерсону:

— Отправьте сержанта Жаботинского в лагерь в Портсмут, а то он совсем тут у нас все переделает по-своему. Надеюсь, что солдат из него выйдет менее неудобный, чем получился пропагандист.

Я отдал честь и вышел, а в коридоре остался ждать Паттерсона. Через десять минут вышел и он.

— Сэр, — спросил я формально, — когда прикажете ехать в Портсмут?

— Ничего подобного, — ответил этот ирландец, который видал в жизни львов-людоедов и потому простых генералов не боится, — у себя в батальоне я хозяин, и мне вас там не нужно. Оставайтесь в Лондоне и продолжайте в том же духе. Едем в депо, я вам подпишу приказ о командировке в Лондон.

Из депо я поехал к Набокову.

— Константин Дмитриевич, правда ли, что посольство возмущено этой брошюрой?

— В жизни не видал и не слыхал, — ответил он, перелистывая брошюру, конечно, слева направо, и удивляясь, где же начало.

— Может быть, знает Е. А. Саблин, секретарь посольства?

Он вызвал секретаря: тот же ответ. К. Д. Набоков тут же подписал формальное заявление, что брошюра никому в посольстве не известна, секретарь приложил к ней посольскую печать; особой ленточкой они пришили это свидетельство к моей брошюре и даже ленточку припечатали сургучом. Я отвез пакет к майору Эмери, а он переслал его генерал-адъютанту с сопроводительным письмом, которого я не читал, но догадываюсь.

"Макриди" не английское имя; подозреваю, что сэр Невилл тоже ирландец; во всяком случае, он к этому инциденту отнесся как добрый малый, т. е. "забыл".

О том, что я остался в Лондоне, устраивая интервью с журналистами и произнося речи, он знал и писал об этом Паттерсону, но очевидно, ничего против этого не имел. Он остался добрым другом легиона, а резкое письмо

Паттерсона об отставке сунул в карман и ответил полковнику: "Не волнуйтесь, все будет all right"[396].

Госпожа Вера Вейцман привнесла в это описание странное примечание.

Паттерсон рассказал ей, что, когда Жаботинский вошел, он разъяснил генерал-адъютанту, что происходит в его собственном отделе. Он сообщил, что Жаботинский — крупнейшее имя в русской журналистике, что он помогает Великобритании выиграть войну и завоевать еврейский народ на сторону Великобритании.

— Господи помилуй! — воскликнул Макриди. — Я-то думал, что он из Лапландии![397]