— Но Паттерсон не хочет оставаться, — сказал я, — я без него не могу работать.

— "Таймс" посоветует ему остаться.

На следующее утро в "Таймс" появилась его передовица. Мне говорили, что такой головомойки Военное министерство не получало за все время войны. "Таймс" высмеивал бюрократию, готовую считаться с дюжиной тузов, за которыми, кроме их собственной гостиной, никого нет, и ради них пренебрегать идеализмом многомиллионной массы, симпатии которой кое-что значат в мировом учете. Если нужна уступка, перемените имя: вместо "еврейского" назовите полк "маккавейским"; но еврейский характер полка и его специальное назначение должны быть сохранены. "И мы надеемся, что полковник Паттерсон, негодование которого мы вполне понимаем, изменит свое решение и возьмет назад свою отставку"[389].

Тем не менее до встречи Дерби со второй депутацией, он присутствовал на совещании Военного кабинета 3 сентября и там обрел поддержку своей новой позиции.

Кабинет постановил:

"На сегодняшний день батальоны, сформированные из еврейских волонтеров, получат номера в обычном порядке и без отличительного титула, но с сохранением возможности пересмотра вопроса об отличительном титуле в случае, если будет получена четкая директива в его поддержку и обстоятельства тому будут способствовать.

В последовавшем за отчетом Дерби обсуждении было достигнуто согласие, что существует тесная связь между этим вопросом и вопросом об отношении к сионистскому движению как к таковому"[390].

Свидетельства, что эта резолюция встретилась с какой бы то ни было оппозицией, нет никакого. Так получилось, что Ллойд Джордж и Бальфур оба были в отпуске и отсутствовали.

Менее случайным было то, что Эдвин Монтегю, не состоявший членом маленького по составу Военного кабинета, был специально приглашен на это заседание и принял активное, как оказалось историческое, участие в обсуждении. Он получил возможность пространно осудить любое проявление еврейского национализма.

Как раз на этом заседании имело место и обсуждение предложенной просионистской декларации, для которой так долго и тщательно готовил почву Вейцман. Несмотря на присутствие лорда Роберта Сесиля (замещавшего Бальфура) и Сматса и на то, что они спорили с Монтегю на эту тему, тот добился, что решение по декларации было отложено.

В этой атмосфере Дерби было нетрудно получить согласие кабинета на поддержку ассимиляторов — особенно поскольку была оставлена лазейка для перемены названия подразделения в будущем.

Два дня спустя Эмери отправил Дерби вежливый, но твердый протест. В конце концов, писал он, Военный кабинет постановил формирование этой части в основном или, в любом случае, в значительной мере, поскольку существует интерес к сионистской проблеме и убеждение, что его формирование будет иметь положительный эффект в других странах, и, таким образом, жаль затормаживать и ослаблять весь эффект под нажимом маленькой, хоть и, возможно, влиятельной группы, с самого начала бывшей в оппозиции к этому начинанию.

Он призывал Дерби принять вторую депутацию, которая формировалась в поддержку легиона, и "разрешить легиону поместить в скобках, хотя бы после их общего титула, имя, которое обеспечит им "esprit de corps"[391], а не свалки для нежелательных".

Дерби не пошел так далеко, но после появления статьи в "Таймсе" пошел частично на попятный.

Он обещал второй депутации, 5-го сентября, что легион будет исключительно еврейским, и будет послан в Палестину. Но он настоял, тем не менее, что почетное название "Еврейский" должно быть завоевано; тогда, обещал он, полк получит еврейское имя и еврейские знаки отличия. А тем временем он получит другое почетное имя — "Королевские стрелки".

Когда пришло время, пишет Жаботинский, он сдержал свое обещание После освобождения Палестины легиону присвоили название "Иудейский полк" и менору с древнееврейским словом "Кадима" ("Вперед").

Но с самого начала торжество ассимиляторов постоянно омрачалось тем, что неофициально 38-й батальон практически повсеместно назывался и устно, и в печати, "Еврейским полком". Ересь эта просочилась и в официальные круги и Дж. Л. Гринберг, редактор "Джуиш кроникл", который придерживался мнения, что только обещание службы в Палестине могло оправдать название "еврейский", обратился к лорду Дерби за официальным разъяснением по получении письма от самого генерал-адъютанта, в котором полк назывался "Еврейским полком". Он не хотел быть "больше католиком, чем папа римский".

Еще хуже для де Ротшильда и его друзей, бдительно следивших за отклонениями от официального названия, было то, что другим чиновникам не всегда удавалось стереть Еврейский полк из памяти и публичных заявлений.

Ассимиляторы поспешно вносили протесты в официальные инстанции по поводу каждой попавшейся им на глаза осечки, заставляя Военное министерство рассылать повторные поправки. Само назначение Паттерсона было объявлено в газетах как назначение в Еврейский легион в августе, и поправка вышла только в ноябре.

В знак протеста название призывного пункта на улице Генис было отчетливо записано на уличной табличке на древнееврейском.

Внутренняя жизнь в легионе не страдала от нехватки "еврейского

духа".

"На фронте офицеры и солдаты наши носили на левом рукаве значок щита Давидова: в одном батальоне — красный, в другом — синий, в третьем — фиолетовый. Был у нас и "падре" — так в английской армии величают полковое духовенство — раввин Фальк, горячий молодой мизрахист[392] и смелый человек под огнем. А злосчастному полковнику Паттерсону пришлось изучать все тонкости ритуального убоя: он вел переговоры с Военным министерством и с портсмутскими мясниками о кошерном мясе, о передних и задних четвертях, и жилах, и сухожилиях Дальше перечислять не решаюсь, так как я этих правил не знаю; но он знает"[393].

В борьбе против просионистской декларации правительства Монтегю воспользовался не только отсутствием Ллойд Джорджа и Бальфура на заседании 3 сентября, но и преимуществом неожиданности. Просионистски и пролегионистски настроенные члены правительства недооценили его возможности. За несколько недель до заседания он был назначен секретарем по Индии, и лорд Ротшильд поделился с Соколовым своим опасением, что Монтегю использует свое новое положение для

торпедирования предложенной просионистской декларации.

Соколов посоветовался с Сайксом, заверившим его, что почвы для опасений нет: Монтегю, сказал он, не пользуется влиянием[394].

Если бы Сайкс и его коллеги осознали опасность, которую тот представлял, они, вероятно, сумели бы отложить разбор по обоим вопросам до возвращения Ллойд Джорджа и Бальфура, способных противостоять давлению и укрепить решимость Дерби в вопросе о легионе. Как оказалось, Монтегю не только сыграл в вопросе о легионе на преимуществе, полученном от лорда Дерби при встрече с ним и его друзьями 30 августа, но и, как выяснилось, сумел положить начало отступлению от условий наиважнейшей декларации в поддержку сионизма, которую должны были принять.

Месяц за месяцем тянулись дебаты среди членов группы Вейцмана — Соколова, пока наконец текст не был передан в правительственные руки.

Соколов, главный архитектор сионистского проекта, не оценил два кардинальных элемента переговоров: что, с одной стороны, англичане не будут руководствоваться исключительно доброй волей, а скорее ценностью, представляемой декларацией для соображений, связанных с их ролью в войне; и, с другой стороны, что было абсолютно необходимо выразить нужды сионистов самым исчерпывающим и прямолинейным образом.