Ему самому, когда он посещал эти страны, доводилось беседовать с политическими деятелями и журналистами, формирующими общественное мнение через прессу, — и он столкнулся с глубоким невежеством. "Когда мы упоминаем сионизм, — писал он, — на нас смотрят с недоумением. Нас записали в категорию Армии спасения, эсперантистов или вегетарианцев".

Единственным исключением была Англия. Одинокий боец — Вейцман — в Манчестере готовил почву во влиятельных кругах. Жаботинский сформулировал три конкретных, умеренных предложения для реформ: формирование коалиционного руководства, включающего оппозицию, учреждение дипломатических представительств во Франции и Италии и публикация "бело-голубой" книги по сионизму на французском. При существовавшем положении вещей эти предложения отнюдь не были из ряда вон выходящими. Тем не менее они вызвали бурю гневного сопротивления со стороны "властей предержащих" в сионизме и в поддерживающей их прессе[256].

Когда он развил эту тему в письме в лондонском 'Еврейском обозревателе", реакцией стало гробовое молчание[257].

"Оппозиция", которую подразумевал Жаботинский, относилась в принципе к приверженцам герцлевского "политического сионизма", в противовес представителям "практического".

В другой статье, "Назад к Хартии", он анализирует сущность этого различия.

"Практические" сионисты утверждали, что каждодневная работа по возрождению сама по себе является политической и что никакая иная политическая активность не нужна и невозможна: политические требования станут возможными только тогда, когда в Палестине сформируется еврейское большинство.

Жаботинский писал: "Если мы должны стать в Палестине большинством прежде, чем предъявятся политические требования, то сионизм — утопия. Мы никогда не станем в Палестине большинством, если не приобретем степень политической силы…

Для заселения территории необходим ряд условий, а они не могут быть созданы без помощи политической силы.

Нужны соответствующие законы, адекватные экономические возможности, власти кооперирующие, а не препятствующие. Все это может быть обретено только через Хартию[258].

Хартия будет носить разнообразные формы, не обязательно ту, которую предложил турецкому султану Герцль"[259]. Именно этой хартии добивался Вейцман, некогда практический сионист, обращенный волею событий (работой в Англии) в последователя Герцля.

Более актуальной и значительной была критика Жаботинского относительно неспособности сионистского движения отреагировать на турецкие репрессии в Палестине. Это было наиболее серьёзным из обвинений по поводу бездействия; оправданием руководству служило то, что организация сионистов придерживалась нейтралитета в войне.

Жаботинский выразил понимание официальной позиции нейтралитета к союзникам и странам оси. "Но сионизм, — писал он, — не может и не должен быть нейтральным в войне между турецким правительством и еврейским созиданием в Палестине".

Пока он следил за развитием отношения турок к сионистскому начинанию, события приобрели драматическую окраску.

С момента притока иммигрантов в Палестину из Восточной Европы в 1882 году евреи пытались снискать дружественное отношение турок к развитию их присутствия в Палестине — и всегда в пределах турецкого суверенитета. Протурецкие симпатии евреев были повсеместны, со времен испанской инквизиции, когда еврейские беженцы были приняты ими с таким гостеприимством в начале 16-го века.

Жаботинский сам разделял эти чувства. Он вспоминал свой протест против публикации в 1909 году книги Якуба Канна, поскольку она нарушала строгую официальную позицию сионистов об уважении турецкого суверенитета, свой неприятный конфликт в этом с Вольфсоном и свой, по существу, уход с поста в Константинополе именно из соображений лояльности к этой политике уважения.

Сионистов (и его в том числе) обнадеживала протекционистская политика турецких властей по отношению к еврейской общине, включая развитие ивритских культурных учреждений, банков и независимой экономики. Так как сионистская культурная деятельность по определению шла вразрез с политикой оттоманизации младотурок, сионисты радовались, что младотурки не предпринимали ничего для ее прекращения или подавления.

После отъезда Жаботинского из Турции Виктор Якобсон оптимистично продолжал культивировать отношения с турецкими политическими деятелями. Никто, по мнению Жаботинского, не мог стать лучшим послом. Он был искренним другом Турции, всегда ее восхвалял и, более того, наладил дружеские контакты с некоторыми из наиболее влиятельных людей в правительстве.

Все это было сведено на нет в одночасье. Дружелюбие Турции и терпимость к сионистскому предприятию оказались иллюзорными.

По существу, руки турецкого правительства были связаны "Договорами о капитуляциях". Эти давно выработанные договоры обеспечивали консулам европейских держав и США экстерриториальные права на защиту жизни и деятельности их подданных. Они сделали невозможным для турецких властей какие-либо враждебные шаги против сионистской культурной и экономической деятельности.

"Если бы, — писал Жаботинский, — турки запретили еврейскую гимназию в Яффе[260], она превратилась бы в английское или американское начинание, под защитой иностранного консула, который мог запретить турецким властям вмешиваться вообще".

Как только Турция вступила в войну, иллюзии сионистов были уничтожены. Турки аннулировали так называемые "Договоры о капитуляции". Еще до неожиданных массовых высылок, начавшихся в декабре 1914 года, турки предприняли дискриминационные шаги по отношению к еврейской общине. В самый день объявления войны Турцией (5 ноября) произошли обыски еврейских домов и аресты.

Во время массовых высылок целый ряд учреждений, включая Англо-Политический банк, были закрыты, введены ограничения на использование иврита. Все это сопровождалось неудержимым потоком деклараций турецкой администрации с нападками на сионизм. Арабскому населению было обещано, что земля и имущество, купленные у них евреями, будут возвращены.

Кампания эта, "запрограммированная систематическая кампания против нашего обживания, нацеленная на полное его разрушение одним ударом по экономической независимости, языку, школам, оборонной организации (а-Шомер), прессе, банкам", продолжалась три месяца и достигла апогея при нарастании подстрекательств, несомненно, санкционированных властями и создавших угрозу погрома еврейской общины.

Но в этот момент все застопорилось. Причиной тому послужило вмешательство американского правительства, вызванное просьбами из двух источников.

Одним из них являлся американский посол в Константинополе Генри Моргентау, которого Жаботинский описывал как "доброго ангела ишува"[261], почувствовавшего опасность с самого начала.

Вторым источником был Александрийский комитет, с которым работал Жаботинский в свои три месяца пребывания в Египте и который получал непрерывный поток подробной информации от изгнанных евреев, прибывающих из Палестины. Когда комитету стало известно об угрозе погрома, он направил телеграмму президенту Вильсону, призывая его защитить евреев Палестины.

Вашингтон прореагировал немедленно.

Сильное дипломатическое давление было оказано и в Берлине, и в Константинополе. Моргентау был уполномочен "попытаться получить от турецкого правительства приказ гражданским и военным властям во всей Палестине и Сирии, делая их ответственными за жизнь и собственность евреев и христиан в случае резни или грабежа. Это требуется немедленно"[262].