Месяц спустя Рутенберг счел свои контакты обнадеживающими и телеграфировал Вейцману с просьбой немедленно прислать в Геную для переговоров Жаботинского. Однако Вейцман в тот момент не знал местонахождения Жаботинского[223]. Через несколько дней Турция вступила в войну, — и Рутенберг, наконец, разыскал Жаботинского в Египте. Их беседа была короткой и плодотворной. Они пришли к согласию по двум основным вопросам. Во-первых, относительно человеческих резервов: "В Великобритании, во Франции, в нейтральных странах, где множество молодых евреев, в большинстве из России, скитались обездоленные и без цели. И хотя Америка была далеко, там их тоже можно было найти. Второе: Великобритания была наилучшим партнером для проекта, но не единственным. Италия с ее амбициями в Средиземноморье и Франция с традиционной заинтересованностью в Леванте, обе могут быть приняты в расчет"[224].
Они решили, что вместе поработают в Риме; затем Жаботинский поедет в Париж и Лондон, а Рутенберг отправится в Штаты.
Начало деятельности в Риме оказалось совершенно безрезультатным. Контакты Рутенберга, как и те, что завязал Жаботинский через своих друзей — бывших студентов, дали возможность собрать сведения, что Италия будет участвовать в войне, но официально никто ничего не знал.
Единственные крохи утешения принесли лидер социалистов Луиджи Бисолляти и заместитель колониального секретаря синьор Моска: "Если мы вступим в войну, приходите ко мне. У вас отличный план, и мы сумеем тогда его обсудить".
Рутенберг и Жаботинский расстались, Рутенберг отбыл в Соединенные Штаты. С тех пор он более ни разу не упоминается в воспоминаниях Жаботинского. Это молчание со стороны Жаботинского — чистое благородство.
Ибо в США Рутенберг предал своего единомышленника. Причем отнюдь не в связи с изменившимися взглядами. Его позиция осталась прежней. Он просто не нашел в себе силы активно противостоять негативному отношению американского еврейства к идее еврейского участия в войне.
Инициаторами и проводниками такого отношения стали прибывшие в Штаты незадолго до Рутенберга лидеры лейбористов Бен-Гурион и Бен-Цви. У них был собственный план, который они энергично проводили в жизнь в еврейских общинах США. Бен-Гурион и Бен-Цви призывали молодежь вступать в новую организацию добровольцев, планирующих ехать после окончания войны в Палестину строить страну. Труды лейбористов привели к жалким результатам, и идея была вскоре забыта.
Объясняя ее, Бен-Гурион утверждал, что создание родины не может быть достигнуто ни войной, ни дипломатическими усилиями или конференциями, а только трудом народа. "Политические права и легальные гарантии — практический результат настоящей победы, — писал он в то время.
— Они не являются условием для практической работы, во всяком случае, не определяющим условием".
Это была адаптированная к злобе дня позиция так называемых "практических" сионистов, веровавших, что мирный, тихий созидательный труд в Палестине шаг за шагом приведет к созданию еврейского государства; они же и противопоставили этот план политике герцлевских, или "политических" сионистов, выступавших за обретение политических гарантий как фундамента для созидательной работы, пока еврейское население не станет преобладающим. Бен-Гурион считал, что приближающаяся мирная конференция должна признать еврейские права на создание национального очага в Палестине. Он не мог предсказать, кто выиграет войну, но выразил убеждение, что отношение властей Турции — хоть и применявших в прошлом дискриминационную и ограничительную политику по отношению к евреям, — изменится в пользу сионизма — если Оттоманская империя окажется среди победителей"[225].
Таким образом, убежденный, что мирная конференция признает еврейские права в Палестине независимо от того, кто выиграет войну, и что турки, которым, как он писал, "принадлежит Палестина", отнесутся благосклонно к сионистскому строительству, он пришел к заключению: еврейское участие в войне не нужно и даже вредно — турки могут отыграться на еврейской общине в Палестине.
Враждебное отношение к идее легиона было характерным для большинства в существовавшей лейбористской сионистской организации "Поалей-Цион", состоявшей в основном из российских иммигрантов (многие были и против вступления в войну Америки)[226].
Более того, сионистская организация Америки не только объявила нейтралитет, но и, через свой орган "Маккавей" (ноябрь-декабрь 1914 года) — оправдывала вступление Турции в войну, а позднее (февраль 1915-го) даже находила оправдание высылке Турцией евреев нетурецкого подданства из Палестины[227].
Рутенберг был, по всей видимости, настолько ошеломлен этим фронтом оппозиции, что впал в бездействие. В 1917 году он вернулся в Россию и стал членом революционного правительства Керенского; впоследствии он прибыл в Палестину и внес свой блестящий вклад в дело ее электрификации. В течение еще двух лет — пока Жаботинский не добился успеха в Англии — организованной деятельности за Еврейский легион в Штатах не было.
Жаботинский прибыл в Париж в начале апреля и охарактеризовал результаты как "очередную неудачу". Поскольку его замыслом было заинтересовать в легионе французское правительство, такой комментарий был оправдан. Но из Парижа он уехал, тем не менее, с несколькими немаловажными приобретениями в целях задуманной им кампании. Он познакомился с Густавом Эрве, завоевавшим известность как радикальный идеалист-пацифист, но, несмотря на это, с самого начала войны ставшим столпом воюющей Франции. Он был проверенным другом сионизма и сразу же оценил потенциальную важность идеи Жаботинского.
Именно он представил Жаботинского министру иностранных дел Теофилю Делькассэ.
"Наша беседа, — пишет Жаботинский, — впервые раскрыла мне секрет, подтвердившийся последующими наблюдениями: в рядах счастливцев-наций, имеющих свои государства, совсем необязательно быть гением, чтобы пробиться в верхушку важных государственных мужей. С нами, в сионистском движении, дело обстоит куда сложнее.
Помимо того, Делькассэ принадлежит к старой "классической" дипломатической школе, которая может играть в "секреты", и чья идея о поведении государственных мужей выражена знаменитой эпиграммой Та-лейрана: "речь — наилучшее средство для сокрытия мысли". Делькассэ заявил, что не верит, будто право на Палестину прочие державы уступят Франции. Жаботинский заметил, что после войны весьма вероятно создание объединения держав, правящих Палестиной, и Франция, естественно, будет одной из них. В этом случае, спрашивал он, будет ли французское влияние благоприятно для сионизма?
"На что Делькассэ капризно ответил:
— Разве Франция недостаточно доказала свою симпатию к израэлитам? Разве наша великая революция не провозгласила равенство?..
— За все это, господин министр, мы искренне и навечно благодарны, — сказал я, — но я приехал из России и Украины, где 6 миллионов евреев преследует одна мысль — что будет с Палестиной? (надеюсь, Всевышний простит мне эти 6 миллионов, преследуемых одной мыслью!).
Делькассэ отреагировал сменой темы разговора; и когда Эрве рискнул упомянуть, что еврейское подразделение сформировано в Египте, он перебил:
— Так-то я и слышал, но для Галлиполи!
Эрве настойчиво продолжал.
— Это верно, — сказал он, — но сионисты хотели организовать новое подразделение для Палестины, и они будут счастливы, если такое подразделение могло бы присоединиться к французской армии".
Жаботинский поспешил добавить предупредительную фразу: "Если французское правительство симпатизирует сионизму".
