Его настроение переменчиво. 25 февраля он пишет Вейцману: "Подготовка кампании в Нью-Йорке проводится разумно. Тридцать женщин подготовили 150.000 адресов, в конце марта мы начнем обычную вербовочную кампанию для 3000 добровольцев-сборщиков; каждый адресат получит информацию и личное письмо; важным лицам нанесут визит особые, умудренные опытом сборщики; будет подготовлен ряд ланчей с бизнесменами, на 10–12 человек. Кампания начнется 15 апреля. В Чикаго, где мы начнем 19 марта, подготовка менее детальна, но сбор от двери до двери планируется. В целом буду очень удивлен, если нам не удастся собрать сумму, достаточную с честью закончить этот год; но возможность, что мы получим больше, вполне досягаема"[972].
Его настроение изменилось через две недели. Белле он пишет из Питсбурга: "Деньги будут, но меньше, чем надо. Организация слабая и бестолковая, иначе можно было бы собрать сколько угодно — беспредельно. Я охрип, устал и рвусь сбежать"[973].
В том же ключе и письмо Белле от 23 мая: "Наши усилия успехом не увенчались. Собранная сумма будет ограниченной".
И результаты действительно не увенчались успехом. Было собрано всего полмиллиона фунтов. Но кампания очевидно заложила фундамент и механизмы для последующих лучших результатов.
Жаботинского вдохновило то, что группа Брандайза, отделившаяся от Сионистской организации, пользовалась гораздо меньшей поддержкой общины, чем полагали в Европе: "меньше одного процента"[974]. Было странно, что Брандайз и его единомышленники не пересмотрели причины своего разрыва с Сионистской организацией, — философскую позицию, что организации следует прекратить политическую деятельность и сосредоточиться на экономической. Даже майские события, разрушительное выступление Сэмюэла 3 июня, агония ишува и неослабевающее политическое наступление на сионизм в Великобритании не повлияли на их гротескную позицию. Жаботинский горячо симпатизировал их призыву к развитию частной инициативы в экономике, но как можно было надеяться на процветающий и значительный частный сектор в инфраструктуре, которую могли обеспечить только общественные фонды? Более того, в Палестине, где каждый крупный экономический проект зависел от согласия правительства, возможно ли было думать об экономическом развитии отдельно от политической деятельности, vis-a-vis администрации, к тому же и враждебно настроенной?
Не менее удивительно и то, что судья Брандайз не смог подняться над политическими разногласиями и воспользоваться возможностью, представленной визитом Жаботинского, для наведения мостов — после его резкого, даже оскорбительного обращения с Жаботинским, когда тот в 1919 г. привлек внимание Брандайза к откровенным проявлениям антисемитизма в британской администрации и нарастанию угрозы арабского насилия. Спустя меньше года худшие страхи Жаботинского сбылись, еврейская община заплатила горькую цену, и сам он вынес на своих плечах немалую долю этой расплаты.
Со стороны Брандайза признание своей грубой ошибки и даже извинение за прошлую грубость было бы шагом минимальной вежливости.
Жаботинский скрупулезно воздержался от критики в адрес брандайзовской группы и поистине приложил усилия к сближению с ними.
В личных контактах с некоторыми ее членами, в особенности с судьей Джулиеном Маком и раввином Стивеном Вайсом, работавшим в Вашингтоне, чтобы ускорить утверждение мандата американцами, он попытался добиться регулярного координирования их усилий с усилиями Сионистской организации. В этом он не преуспел, но несомненно добился некоторого улучшения взаимоотношений.
По всем свидетельствам, его личный успех был триумфальным. Паттерсон сопровождал его в большинстве его публичных выступлений. С их прибытием в города Центрального Запада, "элемент романтики, — писала "Новая Палестина"[975], - вошел в более или менее прозаичную жизнь евреев. Эта двойня представляет собой энергичный и воинственный аспект еврейского национального возрождения. Их призыв имеет эффект, который эти двое заслуживают как личности и как само их дело".
Жаботинского очень радовал прием, оказанный делегации, которую он описывал как "пользующуюся популярностью и симпатией". В письме к Лихтгейму он описывает стратегию публичных митингов: "На митингах, где цель — сбор фондов, необходима "звезда", с выступлением после сбора, иначе публика выходит из зала. Только первостепенные "звезды" годятся на это. Мы теперь используем Паттерсона, и с большим успехом. Я призываю к пожертвованиям, потом начинается сбор, и никто не уходит, потому что все ждут речи Паттерсона".
Его способность заворожить англоязычную публику оказалась равной эффекту на русском. Еврейская пресса, и англоязычная, и идишистская, была покорена. Майор Вайсгал, в то время центральная фигура в американском сионизме, вспоминая тридцать лет спустя речи Жаботинского, описывает его как "оратора уровня Аристида Бриана"[976].
При работе над своей книгой в начале 50-х годов Шехтману еще удалось проинтервьюировать современников об эффекте речей Жаботинского. Характерное описание содержит письмо Абрама Тюлина, видной фигуры в американском сионизме, ставшего личным другом Жаботинского.
"Жаботинский был очень прост и искренен в своем подходе в равной степени к мужчинам и женщинам; но и в то же время вежлив. Соколов однажды охарактеризовал его мне как джентльмена par excellence сионистского движения. Мой собственный опыт подтвердил это описание. Он был самым рыцарским мужчиной из всех, с кем я знаком. Я считаю достоверным, что каждая женщина, работавшая его секретаршей, безнадежно влюблялась в него на расстоянии, которое он всегда соблюдал.
Они ничего не могли поделать — учитывая неизменную теплую любезность и вежливость Жаботинского, в сочетании с огромным личным обаянием и блеском". Тюлин пишет, что Жаботинский был "неутомим в работе по продвижению сионистской миссии, в которой его не останавливали неудачи и отсутствие поощрений", но и умел расслабляться: "Он любил музыку, красоту, очарование и веселье. Очень часто он вытаскивал меня из постели поздней ночью, вернувшись после какого-нибудь изнуряющего выступления, и уговаривал одеться и отправиться с ним в какой-нибудь высокого класса клуб; мы обычно сидели в углу за столиком над бутылкой легкого вина, до рассвета, наблюдали, как танцевала молодежь, и обсуждая философские темы одновременно"[977].
В приветственной редакторской колонке "Новая Палестина" вспоминала искаженное представление о Жаботинском, распространявшееся в США. Его имя использовалось "как лозунг для всего драчливого, агрессивного, дерзкого, с элементом военного перца. В прошлом году его представили как наглого узурпатора, поставившего условия, на которые доктор Вейцман был вынужден согласиться, сдавшись под напором неотступного Жаботинского. Господин Жаботинский виделся злым гением "Керен а-Иесод". Когда раскроется история визита господина Жаботинского в Америку, обнаружится (о чудо из чудес!), что это он сделал все возможное, чтобы добиться того, к чему стремится каждый сионист: мира, о котором столь многие говорят и который, как надеются многие, в скором времени наступит. Он был мягче мягкого.
Не пропустив ни малейшего дуновения в сторону мира, он тотчас же прослеживал его до самых истоков. Все его усилия напрасны. Но он продолжал попытки до последнего часа своего пребывания в этой стране. Так была разрушена легенда о головорезе и узурпаторе.
Он оставляет здесь множество друзей, знающих ему настоящую цену и ценящих его самоотдачу ради сионистского дела. Мы заражены энтузиазмом его духа.
