Использование слова "большевик" как эпитета имело особое значение в те ранние годы. Угроза "мировой революции", к которой действительно призывал Троцкий, создала атмосферу страха и подозрений по всему демократическому Западу. Коммунистические планы и заговоры, настоящие и вымышленные, восстания в Германии, кратковременное коммунистическое правление Белы Кун в Венгрии, агрессивная пропаганда по всему миру делали страхи не лишенными оснований.

В Англии "красная угроза" воспринималась очень серьезно. Британские и французские силы были посланы в Россию на помощь антибольшевистской контрреволюции.

К несчастью для евреев, они составляли несоразмерно большую часть предводителей революции; имена Троцкий, Каменев, Зиновьев и Каганович были известны по всему миру. Под влиянием антисемитской пропаганды многие стали отождествлять евреев в целом с их сородичами-коммунистами в России.

Даже государственный деятель такого калибра как Бальфур мог сказать Брандайсу (член Верховного суда США. — Прим. переводчика) в беседе в Париже, что слышал, будто сам Ленин был евреем[597]. В качестве легкого способа отразить и очернить противника в те годы ничто не шло в сравнение с представлением его "большевиком". Влияние большевизма на положение евреев хорошо уловил главный раввин Москвы, Яков Мазе. Он сказал Троцкому (настоящая фамилия которого была, как известно, Бронштейн): "Троцкие делают революцию, а Бронштейны за это платят". Заплатило и сионистское движение.

В самой Англии Вейцмана часто расспрашивали, много ли в их рядах большевиков. Еврейские враги сионизма быстро взяли это на вооружение. Ассимилянтская Лига британских евреев в своей кампании по подтачиванию влияния просионистского "Джуиш кроникл" расписывала журнал как "большевистский".

Иронией выглядит заявление большевистских властей, сражавшихся с западной интервенцией, о том, что одной из высадившихся в Архангельске британских частей командует "известный империалистический милитарист лейтенант Владимир Жаботинский[598].

В течение нескольких недель стали ясны последствия отчета Уаллея. В течение этих недель опасения и предостережения Жаботинского достигли предела. Через два дня после письма к Алленби Жаботинский отправил письмо Фриденвальду и Шольду в Сионистскую комиссию:

"Тридцать пять солдат в нашем подразделении в Дир Балле, около Рафы, вчера забастовали, требуя немедленной демобилизации. Им было дано 24 часа, чтобы передумать, но они предложение не приняли; сегодня утром командир отбыл в ставку в Бир-Салеме доложить о бунте. Это очень серьезное обвинение.

Как я понимаю, большинство из бастующих американцы. Они требуют демобилизации и думают, дабы не осложнять своего положения политическими претензиями, жаловаться Военному суду на то, что их слишком долго держат". Но нет ни малейшего сомнения, что настоящая причина — общее разочарование, невыполненные обещания, торжествующий всюду антисемитизм, откровенно презрительно отношение к еврейским полкам, преследование еврейских солдат в Яффо и все то, что вам хорошо известно. Вчера это случилось в Балле, и не уверен, что завтра это не произойдет еще где-нибудь".

Далее он цитировал свое письмо к ним же, написанное два месяца назад, предсказывая как раз такие осложнения.

И он заключил: "Боюсь, ситуация испорчена бесповоротно; решительные меры, разрыв отношений со ставкой и жалобы непосредственно лондонскому правительству — не доктору Вейцману, баюкающему себя теориями, что "прецеденты в Палестине не создаются" — все это могло спасти нас от позора, но слишком поздно, и даже если бы поздно не было, было бы, я знаю, бесполезно призывать к чему-либо такого характера или чего-нибудь ожидать. Я попросту вас информирую о происходящем и оставляю вас с вашей долей ответственности"[599].

И все же на следующий день он возобновил отчаянные призывы к Временному комитету общины через своего друга Бецалеля Яффе, входившего в этот комитет. Сообщая ему подробности кризиса в Дир-Балле, он пишет: "Вы знаете, как горячо я пытался успокоить наших солдат, призывая их к безоговорочной дисциплине, но должен признать, что их бремя стало попросту невыносимым, и я не могу их винить".

Он бросает горький упрек Сионистской комиссии, которая "ничего не сделала, чтобы изменить антисемитское обращение с нашими солдатами — обращение, распространившееся постепенно по всей армии и среди всех чинов, сверху донизу. Она не предприняла ничего, кроме длинных, стерильных бесед с Алленби и Мани, которые оба ненавидят еврейских солдат и с радостью посвидетельствуют при крушении наших батальонов".

Теперь Жаботинский еще меньше надеялся на способность комиссии добиться каких-либо перемен. "Палестинская община может суметь поправить положение, если обратится к британскому правительству непосредственно — прямо, то есть не через Сионистскую комиссию или сионистов в Лондоне".

Он снова подчеркивал глубину своей озабоченности и растущего недоверия к официальным органам. "Я сниму копию с этого письма, — пишет он, — и обнародую его, если станет необходимо возложить ответственность на тех, кто мог помочь и не помог"[600].

Жаботинский неутомимо пытался "успокоить" солдат. Шалом Шварц цитирует Моше Смилянского в 40-м батальоне, рассказывающего, как снова и снова Жаботинский умолял солдат соблюдать дисциплину, несмотря на все их обоснованные жалобы.

И в самом деле, прослышав, что солдаты 40-го готовы объявить "забастовку" из солидарности к товарищам в Дир-Балле, он бросился в лагерь и в горячей речи на идише умолял их не осложнять дело еще больше. Солдаты, по словам Смилянского, тихо разошлись по палаткам.

Взрыв в лагере Дир-Балла стал кульминацией ряда невзгод. Австралийские, индийские и карибские части были расквартированы около еврейских центров, в то время как их, еврейских солдат, держали в пустыне. С ними обращались как с "аборигенами" и даже подвергали финансовой дискриминации: их семьи не получали материального пособия. Они даже не знали об этом, пока не случился эпизод с нуждающейся матерью-вдовой капрала Нимчека из Канады. Военное министерство отдало приказ офицеру по выплате имперских пенсий в Оттаве, что ей не полагается ничего из армейских фондов. Кроме того, их командир подвергал их антисемитским издевательствам[601]. Паттерсон, который, в конце концов, должен был иметь дело со всеми этими неприятностями, считал, что провокации стали по-настоящему непереносимы. "Единственно, что могу сказать, — позднее пишет он, — это то, что, если бы австралийский, английский, ирландский или шотландский полк испытал подобное обращение, ставка командующего дивизией была бы сожжена дотла и генерал посчитал бы свое собственное спасение везением". Он сравнивал это происшествие с бунтами в других частях, прямо не подчинившимися командованию и поджегшими Кантару, — их даже не отдали под суд.

Жаботинский был огорчен и рассержен поведением солдат. Он умолял их сдержаться, сделать все возможное, чтобы легион выжил, но в правоте их дела сомнений не было.

Когда их арестовали, они воспользовались своим правом и просили, чтобы защищал их лейтенант Жаботинский. Отказать им не могли; Жаботинский пошел в бой. Впервые его призвали воспользоваться юридическим образованием на практике. Незамедлительно он добился тактической победы. Знакомясь с составом обвинения, он обнаружил в тексте ошибку. Пришлось суд распустить и назначить новый судейский состав, которому представили новое, более ограниченное обвинение, и более осторожный прокурор мягче изложил факты. Тем не менее из обвиненных пятидесяти человек Жаботинскому удалось добиться оправдания для двадцати.