Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Трое в скафандрах ушли в рукав фрегата. Вельд задержался у люка на минуту и подтвердил, что корабль, доли совладения и архивы остались при нас в сохранности, но честно добавил, что собранное описание уже легло в базу Конклава и отменить его передачу он не мог.

О старом транспорте на краю поля и человеке со знаком круга на плече за эти сто минут не спросили ни разу. Я запомнил и это. Только не понимал: они ничего не знали о том дне или знали с самого начала?

На отметке сто семнадцать часов я вышел на кольцо один и дошёл до терминала связи у перехода. Вызывать Тихона Бельского из рубки и класть запись разговора в корабельный журнал рядом с актом досмотра мне не хотелось.

Он ответил сразу. Когда я назвал ему время сто тринадцать пятьдесят и номер заявки с его меткой владельца, хозяин «Дара Полярной» даже не подумал запираться и спокойно сказал, что ждал моего звонка с самого начала часа.

— Да, Марк, я передал дежурному Конклава ваши координаты у двенадцатого узла и приметы корвета из сводки, а никаких иных сведений о вас у меня и не было, — тем же мягким голосом подтвердил он.

— Триста клёпок по объявлению в «Рубке» тоже твоя работа или ты решил вернуть себе расходы за наш счёт? — спросил я, надеясь нащупать понятный денежный интерес.

— Я не брал трёхсот клёпок и объявлений не подавал. Проверь отметку палаты расчётов. Такие вещи я сообщаю даром тем, кому по долгу службы следует о них знать, — без обиды ответил Бельский. Я потребовал назвать адресата прямо. Он произнёс: Конклав.

Спорить о деньгах было не с кем. Тихон повторил утреннюю мысль: навязанное человеку испытание заслуживает сочувствия. Сохранить свойство по своей воле после сращивания половин — уже выбор. После моего отказа он обратился к ним сам. За меня, а не против.

— Для нас с Никой твоё «за меня» и «против меня» привели в шлюз одних и тех же людей с приборами, — глухо сказал я, понимая, что отсутствие корысти и его спокойный тон лишают меня даже возможности спросить цену перемены решения.

Я перевёл дух и напомнил про четыре контейнера в трюме. Тихон тут же пообещал прислать людей сегодня и подтвердил, что не возьмёт ни клёпки штрафа за просрочку с двадцатых суток. Я припомнил ему полный бак топлива на третьем кольце и присланный на помощь лайнер у Кромки. От прошлого он не отрекался.

— Я помню это, Марк, и если бы ты сегодня снова тонул без воздуха в секторе, я бы без колебаний помог тебе опять, но спасение жизни в беде и утайка следа Полярной от Конклава — вещи разные, поэтому я надеюсь на справедливое решение по вашему борту, — мягко ответил Тихон и первым отключил линию.

Разговор занял четыре минуты. Я ещё минуту стоял перед потухшим экраном терминала, сжимая пальцами край перегородки, пока стоявшая за спиной в очереди женщина с сумкой вежливо не спросила, закончил ли я вызов.

На сто восемнадцатом часу к узлу пришли двое грузчиков с тележкой. За полчаса мы выкатили все четыре контейнера. Старший сверил номера и выдал накладную: пломбы целы, «исполнено с просрочкой, претензий нет». С грузом мы наконец рассчитались — без заработка и без штрафа. После оплаты счёта Аси в кассе оставалось двенадцать клёпок.

В сто девятнадцать часов мы с Никой и Тарасом Бугаем встретились у терминала оплаты в приёмной мастерской пятого уровня. Бригадир при нас обоих ввёл реквизиты и отправил две тысячи пятьсот клёпок прямым переводом со счёта артели на счёт мастерской.

Проводка шла четыре минуты. Окошко выдало квитанцию с печатью об оплате комплекта и установки, и хотя в нашу кассу эти деньги не заходили ни на секунду, с этой минуты две с половиной тысячи стали нашим общим долгом перед Бугаем с условием отдавать четверть каждого следующего чистого заработка.

Я смотрел на две с половиной тысячи в графе долга и улыбался. Самый крупный долг с пробуждения. Зато теперь Нику будут лечить — не когда-нибудь, по смете, а сейчас.

— Ты чего скалишься на две с половиной тысячи, капитан, деньги ведь настоящие и отрабатывать их придётся горбом на каждом подряде, — хмыкнул Тарас, пряча планшет в жилет.

Перед уходом он повернулся к Нике и без насмешки спросил, как она себя чувствует перед процедурой. Ника ответила «нормально», бригадир кивнул нам обоим, пожелал лёгкой руки мастеру и ушёл по коридору без затяжных прощаний.

На отметке сто двадцать часов двери отделения открылись по расписанию, и к нам вышел мастер с картой, графиком и листом согласия. Несмотря на квитанцию об оплате и моё присутствие, он снова обратился лично к Нике и потребовал подтвердить согласие подписью при свидетеле.

Ника взяла стилус в правую руку и прижала край планшета к колену временным захватом. Я вдруг понял, что вижу этот жест в последний раз, и посмотрел на металлический крюк у рамки экрана. Ничего не сказал.

В листе стояло расписание: со сто двадцатого по сто двадцать четвёртый час — установка оптики слева, затем час перерыва на месте. Со сто двадцать пятого по сто двадцать девятый час ставят кисть, со сто тридцатого до выхода конвоя — настройка. Перед тем как закрыть папку, мастер предупредил: обе модели не входят в реестр Конклава. Отметка останется в карте, хотя сегодня при досмотре корабля её никто не трогал.

— Я знаю, — ответила Ника и попросила меня подождать её здесь, в приёмной.

Дверь закрылась. Ни через окно, ни через камеру я больше не мог её увидеть. Осталось сидеть под табло — наша строка была четвёртой за сутки — и перечитывать акт досмотра. Так я провёл четыре часа.

На сто двадцать четвёртом часу в коридор вышла помощница в шапочке и сообщила мне, что первая процедура по установке глаза завершена без осложнений. Пока у Ники шёл часовой перерыв между операциями, я спустился по расписанию на четвёртый уровень в столовую, взял обеими руками миску с кашей, поел за столом с краю и сразу вернулся обратно на место под табло.

Ожидание тянулось долго. На сто двадцать пятом часу помощница вышла на порог во второй раз и коротко сказала, что мастер начал установку кисти. За эти часы на скамье сменились двое: сначала старик ждал жену с переломом после падения в трюме, затем парень в куртке сцепщика — брата, которому меняли фильтр. Мы не разговаривали. Смотрели на свои строчки, пока вокруг шла смена.

Весь день мы оба дышали воздухом порта по допуску конвоя, не тратя запасов корабля. На сто двадцать восьмом часу прямо на скамью мне пришло уведомление о том, что в контур стоящей у узла «Вещей Мары» поступила выдача в тридцать два человеко-часа.

Вскоре открылась дверь. На сто двадцать девятом часу помощница подтвердила, что вторая процедура окончена, однако внутрь меня пока не пустили — со сто тридцатого часа началась настройка каналов, и ещё два часа я просидел в тишине коридора, слушая шаги за переборкой.

В палату меня пустили в сто тридцать два часа. Ника сидела на койке в своей куртке. Левый глаз закрывала мелкая сетка; линзу за ней было не разглядеть. На колене лежала тёмная металлическая кисть с пятью пальцами, серым полимером, открытыми суставами и узким переходом к запястью. На тумбочке — зарядный блок, коробка сменных прокладок для разъёма, расписание и две страницы памятки по уходу.

Расспросов она ждать не стала. Ника сразу сама начала называть показатели.

— Слева вижу свет, контуры предметов и движение, цвета пока нет совсем, резкость плавает при повороте головы, а кисть сжимается по очереди от указательного к мизинцу с запаздыванием и совсем не чувствует силы нажима. Точная работа и нагрузки запрещены, — доложила она, глядя на меня правым глазом.

— А как картинки сходятся вместе, когда смотришь обоими? — спросил я, садясь на табурет у койки.

— Правый видит как прежде, левый даёт серую картинку вроде старой плёнки, и между собой они пока совмещаются неровно, но если закрыть правый, контуры двери и твоей куртки держатся без разрывов, а мастер говорит, что на привыкание уйдёт неделя или две, — ответила она без жалобы в голосе.

Затем она опустила взгляд на колено и медленно, по одному согнула и разогнула все пять пальцев. Они отзывались с задержкой.

79
{"b":"982685","o":1}