От того, что счёт разбили на две ведомости, цена места меньше не становилась. Сидеть сложа руки на скамье я больше не мог, поэтому мы сразу поднялись обратно на второй уровень в зал регистратуры прав, где за столом всё так же держала планшет знакомая служащая с гладко зачёсанными волосами.
Не дожидаясь расспросов, я открыл поле подписи под предложением и твёрдо вписал туда отказ от передачи доли. Женщина приняла мою отметку без перемены в голосе и подтвердила, что пропуск для гостей на оставшиеся часы, отметка карантина на корпусе и сорок седьмой узел кольца остаются за нами, однако доступ к месту ремонта, верфи и снабжению конвоя при таком отказе не предоставляется.
— И что нам теперь делать, если процент взят с потолка? — спросил я.
— Вы имеете право подать заявление на пересмотр в оценочную службу справа. Там специалист проверит расчёт, а регистратура заверит итог. Только учтите: при подаче жалобы заявителем выступаете уже вы сами и за точность исходных сведений отвечает подающий, — объяснила служащая.
Я уже повернулся к выходу, чтобы идти спорить с теми, кто рисовал нам эту цифру, но Ника вовремя остановила меня у края стола и первой спросила, сколько стоит сама процедура обжалования.
— Подача заявления на пересмотр бесплатна, однако расчёт доли при обращении производится заново по фактическим данным судна на момент нового рассмотрения, — заранее предупредила женщина.
Тогда я пропустил вторую половину её фразы мимо ушей, решив, что хуже двенадцати процентов за четыре дня стоянки возле розетки нам всё равно не насчитают, и понял смысл этого предупреждения только у следующего окна.
По дороге к службе оценки я открыл чат «Рубки» и проверил, выигрывал ли кто-нибудь у местных счетоводов такие споры. Капитаны в ленте сразу ответили, что один раз отбить пару пунктов по мелочи можно, но потом тебя непременно запомнят во всех окнах, а лезть на пересмотр с бортом под карантином вообще не советовали.
Я едва не написал в ленту вопрос «почему», но вовремя отдёрнул палец. За годы работы тестировщиком я привык после любой таблички «не нажимай» первым делом нажимать именно туда, чтобы своими глазами увидеть механику отказа, тем более что некий Сухарь внизу ветки резонно заметил, что за саму бумагу денег не берут, а теряешь только время в очереди.
Заявление я подал лично на пятом часу нашего пропуска. В коридоре перед окном оценки стояло шестеро посетителей с одинаковыми формами в руках, причём прямо передо мной женщина спорила из-за семейной квоты воздуха, доказывая, что её сын за месяц вырос на два сантиметра и перешёл в следующую возрастную категорию, а учёт порта за ростом ребёнка не успел.
Подходя к барьеру, все шестеро даже не смотрели себе под ноги и по привычке останавливались точно перед стёртой меловой чертой на пластике пола. Порядок здесь давно въелся людям в подошвы.
— Марк? — вдруг позвал меня голос от соседнего окна.
Я обернулся. Марина — женщина из пятёрки спасённых после гибели лайнера. Она спала в моём отсеке перед пересадкой на попутный транспорт. Она первой узнала меня в толпе, шагнула ближе к барьеру и с облегчением рассказала, что добралась до порта, нашла здесь своих людей и уже слышала в галерее разговоры про наш сдвоенный корабль.
— Гордей тоже здесь остался, устроился в бригаду ремонта на кольце и просил передать, что своё обещание про бесплатную сварку для тебя помнит твёрдо, — быстро добавила она.
В этот миг над дверью пискнуло табло, вызывая мой номер к столу. Я успел только кивнуть Марине на ходу, а расспросы про судьбу Феди и Лёхи пришлось отложить до другого раза, потому что потерять очередь из-за заминки мне не улыбалось.
За столом сидел оценщик лет двадцати пяти в очках, которые он машинально поправлял пальцем на переносице после каждой сказанной фразы. Он дважды прочитал моё заявление от начала до конца и поднял взгляд. Я потребовал построчное основание тех двенадцати процентов.
Оценщик без спора развернул ко мне экран, где в столбик стояли стоимость корвета третьего уровня по паспорту, верхний коэффициент риска для отсутствующего в классификаторе сращённого типа и издержки карантина и места у сорок седьмого узла. Секретов из формулы никто не делал.
— На момент первой заявки вашей службы за бортом числилось четыре часа удержания в карантине, а сейчас по факту идёт пятый час, поэтому с учётом времени стоянки и неснятого риска типа обеспечение составляет четырнадцать процентов, — спокойно сообщил он, поправил очки и нажал клавишу пересчёта, отчего цифра 12 % на моих глазах сменилась на 14 %.
— Подождите, я вообще-то пришёл уменьшить долю, а не прибавить вам ещё два процента! — опешил я.
Специалист снова поправил оправу на переносице и невозмутимо разъяснил разницу между жалобой и пересмотром.
— Вы подали заявление не на снижение, а на пересмотр по данным на момент обращения, которые с каждым часом карантина меняются не в вашу пользу, тогда как на первом часу после швартовки процент был бы ниже. За ошибку оценщика отвечает порт, а за поданные исходные сведения, включая сам момент подачи заявления, отвечает заявитель, — сказал он.
Я молча смотрел на столбик расчёта. Очень хотелось увидеть формулу своими глазами — вот и увидел. Только пятый час и правда наступил, и теперь порт требовал ещё две сотых моего корабля.
Спорить с часами на стене было бессмысленно. Пока я ходил по общему коридору и ждал в очередях, шёл отсчёт карантина. Следующий пересмотр обошёлся бы ещё дороже.
На девятом часу пропуска я предпринял вторую попытку — через посредника, которого чат «Рубки» за сутки трижды советовал как человека, знающего нужное окно в обход очереди. Он сидел за столиком у стены нашего гостевого блока, разложив перед собой три планшета и прихлёбывая что-то из горячей кружки.
Имени он не назвал. «Посредник» — так и велел обращаться: фамилия в договор порта всё равно не попадёт. Я сел напротив и сказал, что нам нужна стоянка для ремонта без отдачи доли. Сначала выждал, согласится ли он взяться, и только потом признался в пустом кошельке.
— Какие активы можете показать под процедуру? — спросил он, отхлебнув из кружки.
— На счёте ноль, из имущества только сам корабль у причала, — прямо ответил я.
Посредник ничуть не удивился и после размышления предложил подать от моего имени бесплатную пробную заявку на переклассификацию судна, поскольку внесение нашего сращённого типа в справочник порта должно было срезать верхнюю ставку за неизвестный риск. Бесплатная помощь в таком месте казалась подозрительной, но гарантированного успеха человек и не обещал, денег за пробу не просил, и я разрешил отправить запрос, чтобы посмотреть на результат.
Ответ пришёл через два часа, на одиннадцатом часу пропуска. Оказалось, что для внесения нового типа в классификатор требуется технический осмотр силами комиссии порта, для прохода комиссии на борт нужно оформить отдельный допуск к корпусу под карантином, а все издержки этого допуска включаются в сумму обеспечения, поднимая требуемую долю с четырнадцати до 16 %.
— Ну что ж, это был пробный шар, гипотеза не подтвердилась, — развёл руками посредник, закрывая вкладку на планшете.
— Хорош пробный шар, только упал он почему-то прямо на мою голову и стоил мне ещё двух процентов корабля! — зло сказал я.
— В этой комнате всегда проигрывает тот, у кого на счёте ноль, потому что человек с деньгами просто платит пошлину на входе и вообще не ходит ни в оценочную службу, ни ко мне, — спокойно ответил он.
Денег за эту попытку он с меня действительно не взял. Уходя от столика, я сквозь зубы процедил ему «спасибо за помощь», на что посредник кивнул и пообещал непременно запомнить мою благодарность на будущее.
Три планшета на столешнице продолжали мигать сводками причалов, пока посетители гостевого блока по очереди подходили к углу со своими квитанциями. Система в Новой Гавани работала без сбоев и взяток, просто каждое движение без денег на счету автоматически переводилось на язык квадратных метров обшивки и узлов.